После одиннадцати.
«Всё тихо. Моя душа спокойна. Благодарю, Боже, что не оставляешь меня в последния минуты теплотой и силой!
«Подхожу к окну, моя добрая, и вижу, и вижу ещё сквозь бурные, быстро несущиеся облака несколько звезд вечного неба. Нет, вы не падёте! Вечный хранит вас в своём сердце. Вижу и мою любимицу, прекрасное созвездие колесницы. Да, оно часто сияло мне в ночи, с высот небесных, когда я из твоих ворот выходил. Я часто простирал к нему руки, призывал его в знамение, в свидетели моего блаженства! И вот — о, Лотта! куда ни оглянусь, всюду память о тебе; ты словно объемлешь меня. Как жадный ребёнок, окружил я себя безделушками, к которым прикасалась ты, которыми я обокрал тебя!
«Твой силуэт — его завещаю тебе; чти его! Возвращаясь, уходя, я с ним делил мои чувства; на нём тысяча печатей моей любви!
«Особой запиской прошу твоего отца принять под защиту моё тело; проси и ты его. На погосте, между двумя липами, что к полю, в углу желаю сложить мои кости. Он может и сделает это для своего друга. Чувства благочестивых христиан не будут возмущены соседством с моим несчастным прахом. Не то, лежат бы мне в долине пустынной или у дороги столбовой, чтобы самаритянин пролил слезу.
«Рукою твёрдой беру чашу, Лотта, которую ты подносишь мне. Да исполнятся же все мои желания, все мои надежды, — все! все! В железную дверь смерти стучу… И холод, и мрак!
«О, радость бы отваги была со мной, знай я, что на моей могиле расцветёт твоё благоденствие. Да, если б я взыскан был счастием умереть за тебя! Увы, не всем участь высокая — пролить кровь за брата, взойти зарёй лучшей жизни! О, когда же настанет их день?
«Отец твой схоронит меня в одежде, что на мне: к ней прикасались твои руки. Моя душа будет сторожить над гробом. Не обыскивать моих карманов! Пунцовую ленту, твой подарок, положите мне на грудь — она была на тебе, когда я впервые увидел тебя в кругу наших малюток. О, тысячу поцалуев им! Милые, как они резвятся! Вместо моей сказки, расскажи им историю их несчастного друга. Ах, как я прильнул к тебе с того мгновения, как увидел между ними тебя! Мог ли я тогда думать, куда приведёт меня та дорога? Теперь успокойся! О, прошу, успокойся!
«Заряжены! Бьёт двенадцать — в добрый час! Прости, Лотта! Лотта, прости!»
В соседстве услышали выстрел, видели огонёк; но так как всё опять стихло, общее спокойствие не было нарушено.
Утром в шесть часов слуга вошол в комнату Вертера. Он видит его на полу; видит пистолеты и кровь; наклоняется к нему, ощупывает его, Ответа нет; слышно было только хрипение в груди. Он бежит за доктором, бежит к Альберту. Лотта услышала звонок и содрогнулась. Она встаёт, будит мужа. Задыхаясь, рыдая, слуга рассказывает случившееся. Лотта падает без чувств к ногам Альберта.
Медик находит Вертера безнадежным. Пульс ещё бился, но все члены онемели. Пуля прошла от правого глаза к затылку и раздробила череп. Отворили жилу на руке: кровь пошла. Несчастный ещё дышал.
По крови на креслах и на полу можно было заключить, что он застрелился сидя перед письменным столом, свалился и метался в конвульсиях. Простёртый на спине, он лежал лицом к окну, в своей обыкновенной одежде.
Дом, соседи, весь город пришли в движение. Альберт не замедлил, Страдальца положили на постель; голову перевязали. Лицо было мертвенно, члены неподвижны и только от времени до времени слышно было хрипение в лёгких. Ждали его кончины.
По бутылке было видно, что вина он выпил одну рюмку. На конторке лежала раскрытая книга — «Эмилия Галотти».
О душевном состоянии Альберта. об отчаянном положении Лотты позвольте умолчать.
По первому известию прискакал старик. Он поцаловал умиравшего и горько зарыдал. Двое старших его сыновей пришли вслед за ним. Они упали перед постелью Вертера и, рыдая, цаловали его руки и лицо. Старший, его любимец, повис на его шее и принял от него последний вздох; его насилу могли оттащить. В полдень несчастный скончался. Присутствие советника и его распоряжения подняли весь город. В ночи, около одиннадцати. Вертера похоронили по завещанию на им указанном месте. Советник и двое его сыновей шли за гробом; его несли ремесленники. Альберт не мог его проводить. Опасались за жизнь Лотты.