4 сентября.

Да; это так. Со мною, как с природой: она клонится к осени — и во мне бушует осень; мои листья желтеют — и уже жолтый лист падает с деревьев. Я, кажется, писал тебе, ещё в начале моего пребывания здесь, о влюблённом крестьянском парне. Теперь я осведомился о нём. Оказалось, что ему от места отказано, что о нём никто слышать не хочет. Вчера я, встретил его и разговорился с ним. Вот его история. Из неё поймешь, как глубоко он тронул меня! Зачем всё это? Зачем делюся с тобой только тем, что пугает и огорчает меня? Зачем к моей горечи примешивать ещё твою? Зачем тебе подавать новый повод бранить меня, сострадать обо мне? Но, стало-быть, и это принадлежность моей судьбы. Слушай же!

Робко и с тихою грустью он отвечал мне сначала только на вопросы; потом, как бы узнав старого знакомого, стал откровеннее, признался мне в своей вине, жаловался на своё несчастье. Но едва заговорил о том времени, когда неодолимая его страсть росла с каждым днём, когда он не знал, что делать, куда преклонить голову, лицо его одушевилось и он с наслаждением, даже с восторгом, как бы упиваясь воспоминанием, говорил, что ни есть, ни пить не мог, что часто делал то, чего не следовало, забывал о том, что приказывали; что его как-будто дух нечистый погонял, и что раз, когда хозяйка ушла в свою светёлку, он пошол за ней или, вернее, был кем-то увлечён туда. «Когда она осталась равнодушна к моим просьбам, я решился ею овладеть силой», сказал он: «но призываю Бога в свидетели, что не помнил, что делал, что в этом сам не узнаю себя, что мои намерения были всегда честны, и что, говоря искренно, я желал только составить её счастье и ей посвятить свой век».

Рассказывая далее, он вдруг задумался, стал запинаться, как человек, который хочет что-то сказать и не решается. Тут он с робостью рассказал мне, какия перед тем откровенности, какия маленькия вольности она позволяла ему. Раза два он останавливался и разразился наконец потоком живейших уверений, что в первый раз решается это вымолвить, что говорит это не для того, чтобы чернить её, а только в доказательство, в смягчение своей вины, чтоб убедить меня, что он вовсе не так испорчен, как это казаться может; что он любит и уважает её попрежнему.

Тут, мой милый, я спою тебе мою старую песню: еслиб я мог представить его таким, как он стоял и стоит теперь передо мной! еслиб ты мог знать, какое я в нём принимаю участие, и должен принимать! Впрочем, тебе известна судьба моя настолько и ты на столько знаешь меня, чтобы понять, почему и что меня привязывает ко всем несчастным, особенно к этому бедняку.

Перечитывая письмо, вижу однако, что я забыл о конце истории. Вызванный сопротивлением хозяйки, явился её брат, давно ненавидевший влюблённого парня из опасения, чтобы бездетная сестра не вышла замуж и не лишила его детей надежд на наследство. Этот выгнал его тотчас из дому и поднял такую тревогу, что если б она и пожелала, то уже не могла бы поступить иначе. «Теперь», сказал он в заключение: «она взяла другого работника. Говорят даже, что он женится на ней и что из-за него она поссорилась с братом. Но я решился не пережить этого!»

Что я рассказал тебе, то не преувеличено, не подслащено. Скажу даже, что слаб, жидок мой рассказ; что, выражаясь общепринятою, обыдённою речью, я скорее опошлил, нежели украсил действительность.

И так эта любовь, верность и страсть — не поэтический вымысел! Они живы во всей своей чистоте в тех людях, которых мы называем необразованными, грубыми — мы, образованные, в ничто переобразованные!

Историю эту, прошу тебя, прочти со вниманием. Я сам притих, когда начал писать к тебе, и ты видишь по почерку письма; что оно не отличается тем вараксаньем, той пачкатнёй, какими обыкновенно угощаю тебя. Перечти его, мой возлюбленный, как бы ты читал историю твоего друга. Да, так было со мной и так будет и со мной; а я и вполовину не так правдив, не так решителен, как этот бедняк, с которым не смею даже сравнивать себя.