30 ноября.
Я не могу, я не должен прийти в себя! Куда ни оглянешься, куда ни ступишь — явления, леденящие кровь… Сегодня! О, человечество! О, судьба твоя!
Час был обеденный; есть не хотелось мне. Я шол берегом реки. Снежная глушь кругом. Резкий, холодный ветер дул из ущелья; серые в клочьях тучи быстро неслись над головой, застилая всю долину, весь горизонт.
Издали вижу: человек в зелёном, разодранном кафтане шныряет по утёсам, нагибается и как-будто ищет трав. Я направился к нему, и когда подошол ближе, когда хруст ледяной коры заставил его оглянуться, его интересная физиономия поразила меня. Его лицо выражало простоту и добродушие; но тихая, как бы подавленная грусть составляла как главную, общую черту. Его чорные волосы, зачесанные спереди на обе стороны, придерживались двумя большими булавками; остальные были собраны сзади в одну большую косу, падавшую вдоль спины от затылка до поясницы. Судя по его одежде я заключил, что он простолюдин, и не затруднился его спросить: чего он ищет? «Ищу», отвечал он, с глубоким вздохом: «цветов и не нахожу.» — «Зима», отвечал я, невольно улыбаясь: «время не то.» — «Цветы бывают всякие», продолжал он, и спустился ко мне с пригорка. «В огороде моём есть и розы, и не-тронь-меня двух сортов; одним подарил меня отец; это полевой цветок. Вот уже два дня ищу его и не могу найдти!»
Я заметил что-то недоброе в его глазах и, чтоб отвлечь его от грустной мысли, спросил: «Зачем тебе цветы?» Странная, судорожная улыбка подёрнула его лицо. «Только не измени, смотри», сказал он, приложив палец ко рту: «я обещал букет голубке!» — «Это хорошо», отвечал я. «О», продолжал он: «чего у ней нет? Она богата.» — «А всё же твой букет ей дороже всего!» — «О», продолжал он: «у ней и жемчуг, и корона есть!» — «А как зовут её?» — «Если б германский Сейм уплатил мне моё жалованье, я был бы другой человек! Да, было время, когда и мне было хорошо; а теперь, теперь я пропадший человек!» Влажный взгляд к небу выразил всё.
«Так ты был счастлив?» спросил я. «И как ещё! Ах, если б я мог, как тогда… Тогда хорошо мне было, отрадно, легко, как рыбке в воде!»
«Гейнрих!» послышался голос старухи, шедшей прямо на нас. «Гейнрих! Мы ищем тебя. Куда ты запропастился? Обедать пора.»
«Это ваш сын?» спросил я, подойдя к ней. «Да, бедный наш сын! Тяжолый крест послал нам Бог», отвечала она. «Давно ли он таков?» — «С полгода будет, как он притих. Благодарение Господу и за-то; а перед тем целый год на цепи в сумасшедшем доме сидел. Теперь он никого и пальцем не тронет, только всё с королями да с королевами знается. А что за добрый, что за кроткий был человек! Писал чёткой, хорошей рукой и кормил всех нас. Вдруг стал задумчив, схватил горячку, впал в полуумие, а теперь, как видите… Если бы, сударь, вам всё рассказать!»
Я прервал поток её слов вопросом: «Какое же это было время, которым он хвалится, когда он был доволен и счастлив?» — «Бедный безумец», сказала она со скорбной улыбкой: «он говорит про то время, когда не помнил себя, когда был в бешенстве, сидел на цепи. Вот чем хвалится он!»
Меня как громом поразило. Я сунул ей монету в руки и бросился в сторону.
«Когда ты был счастлив!» повторял я, ускоряя шаг: «когда было тебе хорошо, отрадно, легко, как рыбке в воде! Боже праведный! Так вот судьба твоих детей? Счастливы они, покуда в разум не придут или когда он оставит их? Несчастный! Завидую твоей горькой доле, твоим помрачённым чувствам. С надеждами выходишь ты зимой из дому искать цветов твоей королеве, и тихо грустишь, когда не находишь их в снегу. Счастливец! Блажен ты безумием своим. А я, я выхожу без надежды, брожу без цели и возвращаюсь с тем же, с чем ушол. Мечтаешь, чем бы ты был, если б Сейм уплатил тебе жалованье? Счастливец, он вещественным невзгодам приписывает отсутствие счастия. Ты не знаешь. ты не чувствуешь, что в твоём разбитом мозгу, в твоём истерзанном сердце — корень твоих зол; а от них никакие владыки мира тебя не спасут!»
Да умрёт же безнадежно тот, кто посмеётся над больным, который по обету сердца спешит к источнику исцеления, будь от того сугубей его недуг, печальней его исход! Кто покичится над кающимся, который несёт ко святым местам бремя тяжких сознаний, раны своих угрызений? С каждым шагом, с каждой язвой на непроторённой осоке, льётся в его душу елей утешения, спадает бремя, стихает голос тех угрызений. И это мечтой зовёте вы — вы, пустозвоны на шолковых пуховиках? Мечта! О, Боже, ты видишь мои слёзы! Недовольно ли жалким и немощным Ты создал человека, чтоб нам оспаривать и нищенскую-то кроху надежды на Тебя, надежду на корень целебный, на слёзы вертограда? Что же они, как не надежда, что Ты и в терния вложил силу елея? Бесчувствен ли будет отец-человек, когда к нему припадёт нежданный им сын и воскликнет: я снова твой! А Ты — Ты небесный Отец, не посетуй за час неурочный, за путь, оконченный до срока. Любому и радость, и горе повсюду; многим по сердцу простер земли. Я же — я только с тобою, только перед лицом твоим и жить, и страдать хочу! И Богу-ли-отцу отвергнуть меня?