14 декабря.

«Что это, любезный мой? Я сам себя страшиться начинаю. Разве любовь моя к ней не чистейшая, не братская любовь? Питал я разве желания недостойные? Распинаться не буду, однако — и вот сны! О, верившие в их знамение, как верно чувствовали они! Эту ночь — едва вымолвить решаюсь — я держал её в объятиях, прижимал её к сердцу. Её уста что-то сладко шептали мне; я покрывал их бесчисленными поцалуями и глаза мои утопали в блаженстве её чорных глаз. Боже, виновен ли я, что и теперь ещё трепещу при одной мысли о том? Лотта! Лотта! Я должен кончить! Мои мысли помрачаются. Вот уже восемь дней как я не могу прийти в себя. Глаза опять полны слёз; я нигде не найду себе места. Мне всё равно — я ничего не желаю, ничего не требую. Мне бы лучше совсем уйдти.»

Решимость оставить свет возростала в его душе с каждым днём. Это намерение сказалось ему ещё немедленно после вторичного возвращения к Лотте; но тогда он дал себе слово, что исполнит его не прежде, как уверившись в его неизбежности, что этот шаг должен быть спокойным, обдуманным, а не торопливым поступком.

Его сомнения, его борьба в это время с собой видны из заметки, непомеченной числом и составлявшей вероятно начало его письма к Вильгельму.

«Её образ, её судьба, её сострадание к моим мучениям выжимают ещё последния слёзы из иссякшей моей головы.

«Стоит только поднять завесу! Зачем же сомневаюсь и медлю? не потому ли, что не знаю, что за ней? не потому ли, что возврата нет?»

Наконец он сроднился с печальною мыслию. Решимость его была тверда и непреложна. Это доказывает следующее, его двусмысленное письмо к другу: