Книга вторая. 20 октября 1771 года.

Мы приехали вчера. Посланник захворал и стало-быть останется здесь на несколько дней. Не будь он такой увалень, всё было бы хорошо. Да, да, судьба готовит мне тяжкия испытания; это я предвижу. Но бодрей! Легкомыслие сносит всё. Легкомыслие? Мне даже смешно, как сорвалось это слово с пера. О, будь я хоть немножко хладнокровнее, я был бы счастливейший человек на свете! Как? Когда другие со своими крохотными способностями самодовольно разъезжают на рысаках, я сомневаюсь в моих силах, дарованиях? Боже правый, зачем же не удержал Ты половину их и взамену не взыскал меня самоуверенностью и самодовольствием?

Терпение! терпение! Время всё исправит. Да, любезный, ты прав! С-той-поры, кала я вожусь с этим народом и вижу, что люди делают и как они делают, я росту в своих глазах. Конечно, ужь если мы привыкли сравнивать всё с собой и себя со всем, что окружает нас, так и счастье, и бедствия наши должны зависеть от отношений, в которые мы поставлены, и одиночество тут опаснее всего — оно разжигает воображение, а фантазия, подстрекаемая вымыслами поэзии и увлекающаяся по самой природе своей, образует целый ряд существ, более вас возвышенных, и оно естественно: иногда мы думаем, что нам недостаёт именно того, чем обладает другой. Тут, как бы заодно, часто приписываем ему и то, чем сами одарены; да, на придачу, наделяем его и тем идеальным довольством, к которому напрасно стремимся сами, и образец счастливца — продукт собственной же вашей фантазии — перед нами.

Напротив, если, при всей нашей слабости, мы хотя и кропотливо, но неуклонно, не избегая людей идём прямо к цели, то оказывается, что тот, кто лавирует и выжидает, иногда уходит дальше, нежели одинокий пловец на полном ходу, на всех парусах; а не отстать, да ещё другого опередить — как это их подымает в собственных глазах!