21 июня.

Дни, сберегаемые Богом для счастливцев — вот какие дни переживаю я! И чтобы ни случилось со мной, я не вправе буду сказать, что не знал счастия самого высокого, самого чистого. Ты уже знаком с моим Вальгеймом; оттуда только полчаса до Шарлотты. Там я совершенно как дома; наслаждаюсь всем возможным на земле счастием и совершенно принадлежу себе.

Мог ли я думать, когда я избрал Вальгейм целию моих прогулок, что от него до небес — рукой подать; и охотничий домик, что часто виделся мне то с холма, то с долины за рекой — мог ли я думать тогда, что в нём соединятся все мои желанья?

Перечувствовал я — ты это знаешь, Вильгельм — многое. Жажда выработаться, свои взгляды расширить, новыми открытиями братий обогатить — а потом опять скрытое побужденье уйти в себя, ограничить свои стремления, да с обыдённой колеи не рукой ли на всё махнуть — обо всём передумано.

Странно, когда я приехал сюда и здешния окрестности обозрел — как всё манило меня! Вот лесок — скрыться бы в тени его! вот вершина горы — обозреть бы местность оттуда! вот цепи холмистых, пригорками усеянных полян — потеряться бы в них! Я всюду спешил, и отовсюду возвращался, не находя, чего искал, на что надеялся. О, с далью как с будущностью! Великое целое стелется перед нашей душой, и желанья расплываются в нём, как взор вдалеке; ради великого, мы готовы всецело отдать себя, лишь бы постигнуть его; и мы спешим, но, увы, когда там обращается в здесь, когда что дальше, всё то же, и оскуделый желаньями, ты голову понуришь наконец — твой круг ограничен. И знает душа, что алчет напрасно, но алчет.

Так тревожный бродяга опять на родине, и у очага своего, на груди бедной жены, в кругу оставленных детей, среди занятий к их сохранению, находит то, чего напрасно искал в дали.

Когда с восходом солнца в мой Вальгейм приду, да начну в огороде хозяйничать и за чтением Гомера сладкий горошек шелушить — а надобно тебе сказать, что это привычное моё развлечение — когда потом в маленькую кухню отправлюсь, его маслом приправлю, да сам же поставлю горшок на плиту и крышкой накрою — прошедшее оживает: передо мной женихи Пенелопы! Вижу их тучных свиней, их быков откормленных.

Я совершенно счастлив, и это потому, что хочу и могу располагать моими днями так, как мне рисуются черты жизни простой, патриархальной.

Ты не можешь себе представить, как уже одно сознание, что сочувствуешь радостям простого человека, душу веселит! Огородник поставил себе на стол кочан цветной капусты — ты думаешь: и только? Нет: все ранния зорьки, свежие росы, весь разгул знойного дни, когда он ходил за ней, и те тихие вечера, когда поливал её, ростом, цветом её любовался — вот что он разом ставит на стол!