24 декабря 1771 года.

Посланник мне крепко солит, и это я предвидел. Положительно, он положительнейший дурак. "«Шаг», говорит, «за шагом!» — и щепетилен, как старая кумушка. Всегда в разладе с собой, он не уживается ни с кем. Я работаю довольно легко и пишу, как пишется. Дело, как оно есть, на-лицо; так нет — непременно откопает что-нибудь и возвратит бумагу, говоря: «хорошо; но более меткое словцо, почище фраза, поглаже периодец всегда найдутся.» Ко всем чертям бы его! Никакое и, никакой союз от него не ускользнут; всё будь как по прописи; а новым оборотам, как бы хороши ни были, он смертельный враг. Да представь, сочинил еще какую-то свою, канцелярскую мелодию, и если ей что не в такт, он уж и пропал, ничего не понимает. Что за несчастие иметь дело с таким человеком!

Одно, что ещё спасает меня, это доверие ко мне графа К*. В последний раз он с полною откровенностью выразил мне свое неудовольствие на щепетильность и мелочную придирчивость посланника. «Такие люди», сказал он: «в тягость себе и другим. Но что же делать? С ними как с косогором. Путешественнику, конечно, приятнее было бы проехаться по гладкой дороге; она же и короче; но горка легла поперег, и — делать нечего — шагай через неё!»

Мой старик пронюхал, что граф отдаёт мне преимущество перед ним. Это злит его, и он пользуется всяким случаем, чтоб отзываться дурно о нём. Я, разумеется, держу сторону графа и тем ещё более порчу дело. Вчера я был взбешон, потому-что он и меня задел. «Граф», говорит, «для светских дел находка: работает легко и владеет пером; но основательных научных сведений ему, как и вообще беллетристам, недостает.» Тут он прищурился, как бы говоря: попала булавка в цель? Но на меня это не подействовало. Я пренебрёг человеком, который может думать и обращаться так; не уступал ему и заговорил довольно горячо. «Граф», сказал я: «человек весьма замечательный, как по уму и многосторонним сведениям, так и по характеру. Не знаю здесь никого», прибавил я, «кто бы соединял с такой широкой душой такое богатство познаний; кто бы вещи видел так ясно и имел столько житейской опытности.» Этого желудок его не мог переварить, да и в башку кой-что не лезло. Я воспользовался его одурением и, чтоб избавиться от лишней жолчи, раскланялся.

А чьему краснобайству я этим хомутом обязан? Кто мне о деятельности уши прожужжал? Вы же, мои милые. Хороша деятельность! Ну, право, десять лет готов я просидеть ещё на каторге, в которую вы втащили меня, если тот, кто садить картофель, да ездит в город на продажу с четвертью ржи — не делает больше нас!

А эта мишурная нищета! А эта скука с народом, что с утра до вечера торчит в приемной и только глазами хлопает! Это чинобесие! Ведь спят и видят только, как бы друг друга хоть на шаг опередить. И что за крохотные, что за жалкия страстишки; да и те нагишом! Вот эта женщина, например, что всем прожужжала уши о своей знатности, о своих владениях! Со стороны подумаешь: ну что жь, замечталась, дура. Знаем мы эти знатные роды! знаем эти воздушные замки! А на поверку вышло, что она просто дочь волостного писаря. Унизительно, глупо, пошло. Вот и пойми человечество!