12 октября.

Оссиан оспорил в моём сердце Гомера. Чуден, величествен мир северного барда! Порывистый ветр обуревает скалу пустынную. При трепетном свете луны, в ризах тумана, встают тени почивших; в сумраке ущелий носятся души на заре убиенных; с завыванием бури, с ревом лесных потоков сливаются их вопли, из мглы трущоб, из мрачных пещер. Буря, вопли, потоки — не заглушат они нежной жалобы, излияний скорбящей любви; не заглушат тихого плача девы, над свежей могилой со славою падшего! Четыре мхом поросшие камня над ней. Маститый воин-певец, величавый Фингала сын, он за поисках следов отцовских! Забытые их гробницы на той скале — и он находит их. Вдохновенный, скорбный, он обратил очи к вечерней звезде: она закатилась, тонет в волнах. Минувшее оживает в душе героя. При полном сияньи луны, при радостных кликах победы, несутся к родным берегам пурпуром венчанные корабли отцов… Воспоминанье мгновенное! И снова глубокая скорбь на челе его, последнего из славного сонмы героев старины. О, как упорна борьба времени с его могучим, медленно-угасающим духом. Но и близкий к своему концу, странствующий величавый бард — что за дивные звуки он льёт из вымирающего сердца? Зане тени великих предков одушевляют его! Изнемогая, он припал к порываемой ветром траве, к холодной земле и шепчет ей: «завтра придёт, странник. Он знал меня в цвете, весной моей жизни. Он спросит: где певец Оссиан? где Фингала сын? Не ответишь, зелёная, не отзовёшься, холодная — и его пята пройдёт по могиле моей…»

О, друг! где оруженосец? Меч на-голо! Дай пожертвую собой за угасающего полубога! пылом юного сердца его обновлю и вслед возрождённому, дай, пошлю спутницей душу мою!