В тот же день.

И то сказать, нельзя мерить всех на свой аршин. К тому же, у меня столько с самим собой хлопот, сердце мой так ещё бушует порой, что я с каждым днём хладнокровнее смотрю на глупости других, и часто думаю: пусть бы их шли своей дорогой, лишь бы мне не мешали идти своей!

Что меня в особенности выводить из терпения, это мелочность мещанских отношений, что слывут за гражданския условия. Сознаю не хуже другого необходимость некоторого различие в состояниях; сознаю это и по тем преимуществам, которыми пользуюсь сам. Требую только, чтоб они поперёг дороги не становились и не лишали другого той малой доли радости и счастья, которые и без того уже для большинства не больше, как тень! Недавно познакомился я на гуляньи с девицей Б*, с милым созданием, сохранившим много натуры среди жизни извращённой и натянутой. Беседа сблизила нас — и на прощаньи она позволила мне навестить её. Позволение было дано так приветливо, так радушно, что я насилу мог дождаться удобной минуты. Б* не здешняя и живет у своей тётки. Физионония старухи мне не понравилась; но я оказал ей должное внимание и в разговоре обращался наиболее к ней. Менее чем в полчаса, я успел составить о ней довольно верное понятие, с которым после согласилась и Б*. Оказалось, что тётушка на старости лет терпит недостаток во всём; ни состояния ни имеет, ни умом похвастать не может; опирается только на свою родословную и видит в генеалогии предков единственную свою защиту. Вся её отрада теперь — с высоты своего чердака смотреть на головы простых смертных. В молодости она была хороша собой, но продурила жизнь. Сначала нескольких молодых людей помучила своими капризами, а в зрелых летах подчинилась какому-то отставному офицеру, которого содержала и с которым прожила свой медный век. Теперь, когда настал железный, она влачит жалкую жизнь в одиночестве, и если б не любезная племянница, никто бы не обратил и внимания на неё.