12 сентября.
Она была несколько дней в отсутетвии и возвратилась с Альбертом. Сегодня, когда я вошол в её комнату, она меня встретила — и я горячо поцаловал её руку.
С зеркала слетела к ней на плечо канарейка. «Рекомендую нового друга», сказала она — и переманила птичку на кисть руки. «Посмотрите, какая она приветливая, ласковая! Да взгляните же на неё! Когда я кормлю её, она машет крылышками и клюёт так мило. Она и цалует меня. Посмотрите!»
Когда она поднесла её ко рту, птичка так прильнула к её алым губкам, как бы сознавала блаженство, которым дышали они!
«Она и вас должна поцаловать!» сказала она, протянув руку к моему рту. Птичка описала полукруг — и нежное, повторённое прикосновение её клювика было тонко, обаятельно, как предвкушение, как чаяние блаженной любви.
«Её поцалуй», сказал я: «не вовсе бескорыстен. Она ждёт пищи и, недовольная пустой лаской, смотрите, отворачивается.»
«Она и кушает у меня изо рта», сказала Лотта, взяв несколько коноплянных семячек в рот и поднося к нему птичку с живой улыбкой, с выражением чистейшей любви.
Я отвернулся. Она не должна была, ей не следовало пробуждать мою впечатлительность этими картинками детской радости и невинного счастья. Мое усталое сердце засыпает иногда в равнодушии к жизни; но чуток и краток его сон… А впрочем, почему жь и не так? Она вполне доверяет мне; она знает, как я её люблю!