30 июля.

Приехал Альберт — и я уезжаю, и будь он благороднейший, добрейший, самый уживчивый человек на свете, не могу его видеть обладателем стольких совершенств! Обладатель? Назови чем хочешь: жених здесь — прямодушный, милый человек, которого нельзя не любить. По счастью, я не был при встрече: ударом бы больше моему разбитому сердцу. Он честен; он ни разу не поцаловал при мне Лотту. Бог награди его! Люблю его и за-то, что он так примерно уважает её. Его расположением ко мне я, кажется, обязан больше Лотте, нежели его симпатии. Насчёт этого женщины весьма тонки — и они правы. Согласить двух обожателей — дело очень трудное; но если удастся, выгода всегда на их стороне.

Не могу, стало-быть, не уважать Альберта. Его наружное спокойствие в совершенном противоречии с моим беспокойством, которого даже скрывать не умею; что нужды? У него много чувства и он знает цену Лотте; он же и не капризен; а ты знаешь, что я ненавижу в людях этот грех пуще всего.

Он видит во мне человека с толком, и моя привязанность к Лотте, моё сочувствие всем её поступкам увеличивает его торжество, и он только тем больше любит её. Вот маленькия выходки ревности — иное дело; тут, может-быть, он ей кой-чем и солит. Оно и естественно. На его месте, я бы и сам от этого дьявола не ушол.

Так или иначе, а с моим счастьм — бывать у Лотты — я должен проститься. Счастье! Ослепленье это или нелепость? Как хочешь называй; объясняй себе, как душе угодно. Я знал, знал всё, что теперь знаю, ещё до приезда его. Я знал, что не могу иметь притязаний, и не имел — разумеется, на сколько было возможно не иметь желаний. Всё знал, и вот удивляюсь, что другой приехал, что ее другой берёт. Какой же я фофан!

Кусаю губы и вдвойне, и трижды смеюся над теми, у которых язык ворочается сказать: я бы должен был отречься, смириться, я бы должен был предвидеть, и ужь если на то пошло — к чёрту их, этих дутых умников! Рыщу по полям, и если потом к Лотте приду и окажется, что она в саду, в беседке с женихом и приличие не позволяет — я весел, как сатана; дурачусь, как отъявленный самодур, и весь дом коромыслом. Дети смеются, а я пуще, «Ради Бога», сказала мне Лотта сегодня: «прошу вас, не повторяйте вчерашних сцен! Вы ужасны, когда веселы, как были вчера.»

Скажу тебе на ухо: я нашол другое средство. Теперь выжидаю, когда он уйдёт со двора. Знаю час, когда она бывает одна, и — как снег на голову! Остальное мне всё равно; лишь бы побыть с ней наедине…