12 декабря.
«Я в-том положении, любезный Вильгельм, в котором по народным сказаниям находились несчастные, одержимые злым духом. Иногда схватывает меня — то не страх, не порыв — мятежное, неведомое клокотанье в груди — и горе мне! Я ищу простора и часто ночью, в непогоду враждебной осени, рыщу по окрестным лесам.
«Вчера наступила вдруг оттепель. Ночью, после одиннадцати, пришли мне сказать, что ручьи вздулись, река выступила из берегов и затопила всю долину до Вальгейма. Я выбежал из дому — и меня встретило поразительное зрелище: при лунном свете ревели, клубились потоки; буря со свистом и завываньем несла их на пастбища, луга и поля, обращённые разлитием реки в одно сплошное, волнующееся озеро.
«Я шол пригорками. Вдруг чорная туча заслонила луну и всё слилось в один глухой рев бушующих вод. Ощупью шол я в помрачении чувств далее, когда прорвавшийся луч луны озарил передо мною пропасть. Мною обуял ужас и невыразимое влечение к ней. Я дышал над нею, я ею дышал. Я утопал в блаженной мысли умчаться с волнами; я уже простирал руки к ним, в надежде утопить в них мои мучекия, мои страдания. И что жь — не поднялась твоя нога, несчастный? не достало в тебе духа покончить с собой? Нет, знать час мой ещё не настал. О, Вильгельм, как охотно бы отдал я всю мою человечность за-то, чтоб быть в силах разметать в клочья тучи и отбросить вспять поток. Нет, никогда не будет дана узнику та небесная свобода!
«Ива, та одинокая ива в стороне, что в знойные дни принимала нас под тень — и она по пояс в воде! И те луга вкруг охотничьего дома, и тот садик, та беседка, думал я — и там Лотта. Потоки бушуют, рвут листву твою! И вдруг солнце прошедшего озарило меня. Так порою минутный сон ублажает заключённого — стада, поля родные, почести, власть! Я стоял над бездной — я ни с места. Но решимость, мужество были со мной.
«между тем, я снова сижу здесь как старая нищенка, что стащила с соседнего забора несколько полешек и ждёт, у чужой двери куска хлеба, чтобы хоть на день ещё согреть и продлить свою безотрадную жизнь.»