20 января.
С крестьянского постоялого двора, куда я укрылся от непогоды, пишу вам, любезная Лотта! С-той-норы, как судьба занесла меня в Д*, в это жалкое гнездо совершенно чуждых моему сердцу людей, с-той-поры даже побужденья не было у меня вам писать. Здесь же, в тесной лачуге, в уединении — здесь первая моя мысль была о тебе! Да, Лотта, живая память о тебе, образ твой — не успел я переступить порога — встретили меня здесь! То же чувство, о Боже, так тёпло, так свято! Здесь. где мой окно занесено снегом, где мятели, вьюга, непогода кругом — здесь опять первая, блаженная моя минута!
Если б вы меня видели, моя добрая, в городском омуте! Дух сякнет. Ни минуты полноты сердечной; ни часу отдыха обиженной душе; так пусто, пусто все! Стоишь как перед кунст-камерой; смотришь, как передвигаются куколки, и часто спрашиваешь себя: не оптический ли это обман? Попробуешь вмешаться в игру — глядь, тобой играют, как марионеткой. И задумаешься, и схватишь чью-нибудь руку; а рука-то деревянная — и ужас возьмет!
Иногда, с наступлением ночи, думаешь освежить себя восходом солнца; настанет день — на луну рассчитываешь. Нет тебе ни того, ни другого! И не знаешь, зачем встаёшь, зачем идёшь спать. Дрождей, подымавших жизнь — их нет! Радости, что в ночи убаюкивала, что до зари на пир пробуждала — нет ее! нет!
В целом городе встретил я только одно женственное женское существо — девицу Б*. Она походит на вас, милая Лотта, если можно походить на вас! «Э!» скажете вы, «господин-то на комплименты пустился!» И что же? В этом немножко и правды есть. С некоторых пор, я стал очень любезен — потому-что нельзя же иначе — и острю, и женщины говорят: «никто так тонко польстить не умеет!» И лгать так бессовестно, потому-что здесь и без этого нельзя — понимаете? Я заговорил о девице Б*. У неё много души; об этом говорят её голубые глаза. Её светское положение ей в тягость: оно наперекор всем её желаниям. Она рвётся из омута, и мы по целым часам фантазируем о чистых радостях сельской жизни и о вас, моя несравненная. Как часто бывает она вынуждена платить вам дань удивления! Нет, не вынуждена; она это делает добровольно, и всегда слушает с удовольствием, когда говорят о вас. Она любит вас искренно.
О, быть бы мне у ног ваших, а малюткам нашим — вокруг бы нас. Как они резвятся, милые! Зашумят ли очень — у меня сказка в запасе; такая страшная… И прижались ко мне, и притихли все.
Буря миновала и снежное поле блестит в лучах заходящего солнца. А я — я должен опять в свою трущобу? прощайте! Альберт — у вас? и — как он? Да простит мне Господь этот вопрос!