30 августа.

Несчастный! не слепец ли ты? не обманываешь ли себя? Эта неистовая, безисходная страсть — к чему приведет она! Нет у меня других стремлений, как к ней; нет других представлений, как о ней, на всё в мире смотрю только по отношениям к ней. И на несколько часов я счастлив; но отторгнутый от моей грёзы, каким порывам, о Вильгельм, я снова отдаюсь! Когда же часа два с нею проведу, когда её образ, движения, божественная простота её речи и ублажат, и снова меня взволнуют — скажи, что тогда делать мне? Когда стемнеет в глазах, в ушах зашумит и будто кто-то за горло схватит, и неистово забьётся сердце, и мысли… и весь я, сдавленный, ищу простора — Вильгельм, я не знаю тогда, существую ли? И хорошо ещё, если горе возьмёт верх и слёзы польются, и Лотта позволит мне, из состраданья, выплакаться на её руке — на воздух, на воздух, бегу в поле… Круче будь утёс! непроходимей лес! Репейник, осока, хворостина — какое развлечение в язвах от вас! И, наконец, мне несколько легче… несколько! Жажда, усталость своё берут. Сажусь на корягу, на пень, чтоб дать отдых горящим пяткам. Ночь, безмолвие и глушь лесная, и одинокий, полный месяц в вышине! Изнеможенье — благодарю — помогает мне уснуть до зари. О. друг, шалаш, власяница, верига терновая были бы елеем моей уязвленной душе! Прощай! Один гроб успокоит меня.