Пятое действие. Четвертый выход

Фердинанд (один)

Единственное дитя! Чувствуешь ли ты это, убийца! Единственное! Слышишь, убийца? Единственное! И у старика нет во всем свете ничего, кроме его скрипки и этого единственного дитяти… И ты хочешь отнять его?… Отнять? Отнять последний грош у нищего? Сломать костыли у хромого и бросить их к его ногам? Как? и у меня достанет на столько жестокости? Ничего не ожидая, будет он спешить домой, чтобы на лице дочери увидеть всю свою радость, и вдруг входит и видит — она лежит, как увядший цветок — мертвая — раздавленная в порыве досады… последняя, единственная скудная надежда!… И останавливается он перед нею, и стоит, и у всей природы вокруг словно занялось живительное дыхание, и помертвевший взгляд его бесплодно бродит по безлюдному бесконечному пространству, и ищет Божества, и уже не может найти его, и слепо смежается… Боже! Боже! Но ведь и у моего отца один сын… один сын, но не одно богатство. (Помолчав). Как? Да что же он потеряет? Разве может она осчастливить отца, если священнейшие чувства любви были для неё лишь игрушками? Нет, нет! и меня еще следует благодарить, что я раздавлю змею, пока она не успела ужалить и отца!