Глава VII

Река в праздничном наряде. — Речные костюмы. — Отсутствие вкуса у Гарриса. — Поездка с фешенебельной дамой. — Могила мистрисс Томас. — Человек, который не любит могил, гробов и черепов. — Взгляды Гарриса на Джорджа, банк и лимонад. — Он устраивает штуки.

Гаррис рассказал мне о своем приключении в лабиринте, пока мы проезжали через шлюзы Маульси. Это длинный шлюз, и нам пришлось ехать довольно долго.

Тут не было ни одной лодки, кроме нашей; я никогда еще не видал этого шлюза таким пустым. Вообще, я думаю, это самый оживленный шлюз на Темзе.

Мне случалось смотреть на него с берега, когда в нем и воды не было видно, а только сплошная масса пестрых платьев, нарядных шляпок, задорных цилиндров, разноцветных зонтиков, шелковых мантилий, развевающихся лент и расфранченных дам; с берега казалось, будто перед тобой ящик, наполненный всевозможными цветами.

По воскресеньям, в хорошую погоду, он целый день имеет такой вид; вверх и вниз по реке тянутся длинные вереницы лодок, дожидающихся своей очереди, уплывающих или приближающихся, так что вся залитая солнцем река, от дворца до Гамптонской церкви, пестреет желтыми, голубыми, оранжевыми, белыми, красными, малиновыми пятнами. Все обитатели Маульси и Гамптона, принарядившись, являются к шлюзу, курят, болтают, ухаживают за барышнями, следят за лодками; и все это — шляпы и сюртуки мужчин, наряды дам, резвящиеся собаки, движущиеся лодки, сверкающая вода, приятный ландшафт, — все это в целом представляет одну из самых веселых картин, какие только можно встретить в окрестностях старого скучного Лондона.

Поездка по реке представляет удобный случай прифрантиться. Тут и мы, мужчины, можем показать наш вкус, и я думаю, что мы постоим за себя, если желаете знать мое мнение. Я, например, люблю красный цвет, — красный и черный. У меня волосы русые, золотисто-каштановые, и темно-красный цвет очень идет к ним, недурно также выглядят на мне светло-голубой шарф, высокие русские сапоги и красный шелковый платок вместо пояса, — платок гораздо красивее.

Гаррис предпочитает желтый и оранжевый цвета, и совсем напрасно. Он слишком смугл для желтого цвета. Желтый цвет не идет к нему, об этом и толковать нечего. Ему бы вот что к лицу: на голубом фоне белые или сливочного цвета пятна; но что прикажете делать? Чем меньше вкуса у человека, тем он упрямее. А жаль, в таком костюме он никогда не будет иметь успеха, а между тем, есть один-два цвета, при которых он выглядел бы еще туда-сюда.

Джордж накупил для этой поездки кое-каких обновок, которые просто смущают меня. Жилет ослепителен. Джорджу не нравится, когда я так говорю, но, право, не подберу другого названия. Он купил его и принес показать нам в четверг вечером. Я спросил его, как называется этот цвет; но он не знал. По его мнению, этот цвет не имеет названия. Продавец уверял, что это восточный узор. Джордж надел его и спросил, как мы находим. Гаррис отвечал, что, как пугало для воробьев, эта вещь внушает ему уважение; но если рассматривать ее как одежду, пригодную для ношения на теле человека, кроме разве маргэтского негра, то она ужасна. Джордж разозлился, на что ему справедливо заметил Гаррис: „Зачем же он спрашивал чужого мнения, если оно ему не нравится“.

Мы, то есть я и Гаррис, боимся, что этот костюм будет привлекать внимание к нашей лодке. Барышни, если они хорошо одеты, тоже недурно выглядят в лодке. По моему мнению, ничто так не идет им к лицу, как хороший лодочный костюм. Но „лодочным костюмом“ я называю такой, который можно носить в лодке, а не только под стеклянным колпаком. Вся прелесть экскурсии пропадает, когда у вас в лодке сидят особы, думающие не столько о поездке, сколько о целости своего платья. Мне пришлось однажды везти двух таких дам на пикник. То-то была потеха!

Обе были разряжены в пух: кружева, шелк, цветы, ленты, тонкие ботинки, светлые перчатки. Но одеты для фотографии, а не для катанья по реке. Это были „лодочные костюмы“ на французский лад. Нелепо было и соваться с ними туда, где есть настоящая земля, воздух и вода.

Прежде всего им показалось, что лодка недостаточно чиста. Мы отерли для них пыль со всех скамеек и уверяли, что сиденья чистехоньки, но они не верили нам. Одна из них потерла скамью кончиком пальца, показала перчатку другой, затем обе вздохнули и уселись с видом христианских мучениц, старающихся комфортабельно поместиться на костре. Во время гребли случается, что и брызнешь, а тут казалось, что капля воды погубит эти костюмы: останется пятно, которого ничем не выведешь.

Я греб. Я делал все, что мог. Я останавливался при каждом взмахе, осторожно вынимал весла из воды и так же осторожно опускал их снова. (Немного погодя, Боу заметил, что он слишком плохой рулевой, чтобы править при моем способе гребли, и что он бросит руль и будет смотреть, как я гребу. Мой способ заинтересовал его). Тем не менее, несмотря на всю мою осторожность, брызги попадали иногда на платья наших спутниц.

Они не жаловались, но плотнее прижимались друг к другу, стискивали зубы и при каждой капле вздрагивали всем телом. Они страдали молча; это было очень благородно, но, тем не менее, крайне расстраивало меня. Я очень чувствителен. Я терял хладнокровие, и чем осторожнее греб, тем сильнее брызгал.

Наконец, я бросил весла и сказал, что сяду к рулю.

Боу тоже нашел, что так будет лучше. Дамы испустили невольный вздох облегчения, увидев, что я ухожу, и совсем было просияли. Бедняжки, лучше бы им оставаться со мной. Человек, севший на мое место, был веселый, легкомысленный, крепколобый парень, в котором чувствительности не больше, чем в нью-фаундлендском щенке. Вы можете целый час метать на него молниеносные взгляды, а он и не заметит их, да если и заметит, так нимало не смутится. Он молодецки взмахнул веслами и разом пустил в лодку целый фонтан, заставивший всех вскочить на ноги. Окатив наших дам с ног до головы, он любезно ухмыльнулся и сказал:

— Простите, я нечаянно, — и предложил им носовой платов отереться.

— О, это ничего, — пробормотали бедные девушки, закутываясь в шали и пальто и закрываясь кружевными зонтиками.

За завтраком они ужасно страдали. Компания расположилась на траве, но трава была пыльная, а пни, на которые им предложили усесться, казались нечищенными Бог знает сколько времени. И вот они разостлали на земле носовые платки и уселись в самых неудобных позах. Кто-то из нас, державший в руках тарелку с паштетом, зацепился за сук и уронил паштет, и хотя на них не попало ни крошки, но этот случай напугал их до того, что потом они с ужасом смотрели на всякого, кто поднимался с каким-нибудь куском в руках, и с беспокойством следили за ним, пока он не усаживался снова.

— Ну-с, барышни, — шутливо сказал Боу по окончании завтрака, — пожалуйте мыть посуду!

Сначала они его не поняли. Потом, уразумев в чем дело, выразили опасение, что не сумеют мыть посуду.

— О, я вам покажу, — сказал он, — это очень просто. Вы лягте на… я хочу сказать, на берег и полощите посуду в воде.

Старшая сестра заметила, что их платья вряд ли подойдут для такой работы.

— Пустяки, — отвечал он весело, — вы поднимите их кверху.

И он заставил их сделать это. Он уверял, что в этом вся прелесть поездки. Они согласились, что это очень интересно.

Вспоминая об этом, я спрашиваю себя, был ли этот молодой человек таким крепколобым, как мы думали, или он… нет, это невозможно, у него было такое простодушное, детское выражение лица.

Гаррис сказал, что ему хочется сходить в Гамптонскую церковь и посмотреть могилу мистрисс Томас.

— Кто такая мистрисс Томас? — спросил я.

— Почем я знаю? — отвечал он. — Это дама, погребенная в очень красивой могиле, которую я хочу посмотреть.

Я стал спорить. Не знаю почему, но я терпеть не могу могил. Я знаю, что, приехав в деревню или город, следует отправиться на кладбище и любоваться надгробными памятниками; но лично мне это время препровождение вовсе не нравится. Не нахожу никакого удовольствия бродить вокруг старой мрачной церкви в сопровождении страдающего одышкой сторожа и читать эпитафии. Даже стертая медная доска, вделанная в камень, не доставляет мне истинного счастия.

Моя невозмутимость перед самыми трогательными надписями и равнодушие к местным семейным преданиям смущают почтенных пономарей, а плохо скрываемое желание поскорее выбраться за ограду оскорбляет их чувства.

В одно прекрасное солнечное утро я стоял, облокотившись на низенькую ограду деревенского кладбища, курил и весь погрузился в созерцание мирной сельской картины. Я смотрел на старую, обвитую плющом церковь с резными деревянными дверями, дорожку, вившуюся по скату холма среди высоких вязов, коттэджи с соломенными кровлями, серебряную ленту реки в долине и лесистые холмы на горизонте.

Приятный был ландшафт. Поэтический, идиллический — он возвышал мне душу. Я чувствовал себя добрым и благородным. Я каялся в своих грехах и хотел бы исправиться. Я мечтал поселиться здесь и никогда больше не делать ничего дурного, вести безупречную, чистую жизнь и превратиться в почтенного старца с серебристыми сединами, и все прочее.

В эту минуту я простил моим друзьям и знакомым все их прегрешения и испорченность и благословил их. Они, конечно, не знали, что я благословил их. Они продолжали идти своим греховным путем, не ведая, что я сделал для них в далекой, мирной деревне. Но я сделал и хотел бы сказать им об этом, так как желал видеть их счастливыми. Я погрузился в эти благочестивые, великодушные мечты, как вдруг чей-то резкий, визгливый голос вывел меня из задумчивости.

— Иду, сэр, иду, иду, иду! Не беспокойтесь, сэр, не торопитесь!

Я оглянулся и увидел лысого старикашку, ковылявшего через кладбище с огромной связкой ключей, гремевших и звеневших на каждом шагу.

С безмолвным достоинством я махнул ему рукой, чтобы он убирался, но он бежал ко мне и визжал без умолка:

— Иду, иду, иду, сэр! Старость проклятая, сэр! Не так я боек, как встарину. Сюда пожалуйте, сэр!

— Убирайся, несчастный старикашка! — крикнул я.

— Я бежал изо всех сил, сэр! — возразил он. — Моя хозяйка только сейчас вас увидела! Пожалуйте за мною, сэр!

— Убирайся, пока цел! — повторил я.

Он, по-видимому, изумился.

— Да разве вы не хотите посмотреть могилы?

— Нет, — отвечал я, — не хочу. Я хочу стоять здесь, прислонившись к этой старой ограде. Убирайся, не расстраивай меня! Я исполнен благих возвышенных мыслей и хочу оставаться в таком положении, потому что оно прекрасно и благородно. Оставь меня в покое со своими нелепыми могилами. Убирайся и найми кого-нибудь, чтобы похоронил тебя подешевле; я охотно заплачу половину издержек!

С минуту он стоял ошеломленный. Потом протер глаза и уставился на меня. Но с виду я был человек, как человек.

— Да ведь вы приезжий? — сказал он. — Вы не живете здесь?

— Нет. Если бы „я“ здесь жил, „ты“ бы не жил.

— Так как же? — сказал он. — Вам нужно посмотреть могилы, гробницы, там ведь покойники, гробы!

— Врешь, — отвечал я, — не хочу смотреть могилы, ваши могилы. Зачем мне их смотреть? У меня есть свои, фамильные могилы. У моего дяди Поджера такая могила на Кензаль-Гринском кладбище, что ею гордится целый округ; в склепе моего дедушки в Гоу могут поместиться восемь человек, у моей бабушки Сусанны на Финчлейском кладбище гробница обшита самым лучшим белым камнем, да еще в изголовье вырезана какая-то фигура в роде кофейника. Когда я захочу взглянуть на могилы, я туда и отправлюсь. Других могил мне не нужно! Когда тебя похоронят, я, так и быть, приду посмотреть; вот и все, что я могу сделать.

Он расплакался. Он сказал, что на одной могиле есть обломок камня, который многие считают остатком статуи, а на другой — стертая надпись, которую еще никто не мог разобрать.

Но я оставался неумолим. Тогда он решил выпустить свой последний заряд. Он подошел ко мне поближе и пробормотал хриплым шопотом:

— У меня есть пара черепов в склепе; пойдемте, посмотрите их. О, пойдемте, посмотрите черепа! Вы молодой человек, вам нужно повеселиться. Пойдемте, посмотрите черепа!

Я бросился бежать, а он кричал мне вслед:

— О, пойдемте, посмотрите черепа! Вернитесь!

Гаррис без ума от гробниц, могил, эпитафий, и мысль пропустить, не осмотревши, могилу мистрисс Томас, выводила его из себя. Он сказал, что с самого начала, когда мы еще задумывали поездку, имел в виду осмотреть могилу мистрисс Томас, что он не поехал бы, если бы не хотел осмотреть могилу мистрисс Томас.

Я напомнил ему о Джордже, которого мы должны встретить в пять часов у Шеппертона, и он обрушился на Джорджа. С какой стати Джордж сидит без дела целый день и заставляет нас тащить эту поганую тяжелую лодку? Почему бы ему тоже не работать? Почему он не взял отпуска и не поехал с нами? Чёрт побери его банк! Да и на что он в банке?

— Сколько раз я ни приходил туда, — продолжал Гаррис, — я ни разу не видал его за работой. Он сидит за стеклом и делает вид, что занимается. К чему сажать человека за стекло? Какая от этого польза? Я зарабатываю свой хлеб. Почему же он не может работать? Какой прок от такого человека, да и от банков этих? Они забирают у вас деньги, и когда вы написали чек, возвращают его с надписью „недействителен“. На той неделе они два раза сыграли со мной такую штуку. Если бы Джордж был здесь, мы могли бы осмотреть могилу. Да я и не верю, что он в банке. Шляется где-нибудь, пока мы за него работаем. Я пойду куда-нибудь выпить.

Я ему заметил, что кругом на две мили нет никакого трактира; тогда он стал бранить реку и спрашивать, какая польза от реки и стоит ли отправляться на реку, чтобы умирать от жажды.

Когда Гаррис расходится, его ничем не уймешь. Лучше дать ему выболтаться, тогда он успокоится.

Я напомнил ему, что у нас в корзине есть экстракт для лимонада, а на носу бутылка воды, и что стоит только смешать их, чтобы получить прохладительный и освежающий напиток. Тогда он обрушился на лимонад и на все подобные „напитки для воскресных школ“, как он выразился, в роде имбирного пива, морса и т. п. Он сказал, что они производят расстройство желудка, разрушают тело и душу и служат причиной половины преступлений, совершаемых в Англии.

И прибавив, что, во всяком случае, желает выпить чего-нибудь, стал отыскивать бутылку. Она лежала на самом дне корзины, потому, разыскивая ее, он наклонялся все больше и больше, и продолжая в то же время править рулем, направил лодку на мель, получил толчок и опрокинулся в корзину, уткнувшись головой в окороки и задрав ногу кверху. Так он и стоял, не смея пошевелиться из боязни упасть в воду, пока я не подоспел ему на помощь и не помог ему встать на ноги.