Глава X

Наша первая ночь. — Под покрышкой. — Вопль о помощи. — Как преодолеть упрямство чайника. — Ужин. — Как достигнуть добродетели. — Требуется необитаемый остров со всеми удобствами! Желательно в Тихом океане. — Забавное приключение с отцом Джорджа. — Бессонная ночь.

Гаррис и я начинали думать, что Белль-Уэйрский шлюз исчез таким же образом. Джорж тянул лодку до Стенса, а затем мы сменили его, и нам показалось, что мы тащим груз в пятьдесять тонн и прошли сорок миль. В половине седьмого мы были уже на месте, уселись в лодку и направились на веслах вдоль левого берега, высматривая местечко, где бы высадиться.

Сначала мы хотели остановиться у острова Magna-Charta, где река протекает по красивой зеленой долине и разделяется на живописные рукава и заводи. Но это было утром, а теперь, вечером, у нас совсем пропала охота к живописным ландшафтам. Мы вовсе не интересовались ландшафтами. Мы интересовались лишь ужином и постелью.

Как бы то ни было, мы добрались до места — оно называется „местом пикников“ — и причалили в заливчике, под огромным вязом, к корням которого привязали лодку.

Мы было хотели приняться за ужин (от чая отказались, чтобы не терять времени), но Джордж протестовал. Он заявил, что нам следует натянуть покрышку, пока не совсем стемнело. Потом, кончив работу, можно будет поужинать.

Оказалось, что натянуть покрышку гораздо затруднительнее, чем мы думали. В теории это казалось так просто. Вы берете пять стальных прутьев, укрепляете их над лодкой, натягиваете на них парусину, прикрепляете ее к бортам, — в десять минут все готово.

Но мы обсчитались.

Мы взялись за прутья и принялись укреплять их в специально для того сделанных углублениях. Нам и в голову не приходило, что это опасная работа; но теперь, вспоминая о ней, я удивляюсь, как мог хоть один из нас остаться в живых. Это были не прутья, а черти. Во-первых, они вовсе не хотели входить в углубления, и нам пришлось втискивать их и налегать на них изо всей силы, и даже вколачивать их багром; а когда удалось вколотить, — оказалось, что прутья вовсе не подходят к углублениям и выскакивают вон.

Но выскакивают именно в ту минуту, когда мы перестаем с ними возиться, и норовят зацепить нас, выбросить в воду и утопить. Крючками, которые имеются у них на середине, они задевают нас за самые чувствительные места, а когда вы возитесь с одним концом, другой выпрямляется и хлопает вас по лбу.

Наконец, мы кое-как справились с ними и принялись натягивать парусину. Джордж развернул ее и прикрепил к носу лодки. Гаррис стоял посередине, чтобы принять парусину от Джорджа и передать мне, а я стоял на корме. Она не скоро дошла до меня. Джордж быстро справился с своей задачей, но для Гарриса это было незнакомое дело, и он запутался в парусине.

Как это случилось, — он и сам не мог рассказать; но так или иначе, он ухитрился, после нечеловеческого напряжения, совершенно завернуться в нее. Разумеется, он делал отчаянные усилия, чтобы выбраться на свободу — свобода прирожденное право всякого британца — и при этом зацепил Джорджа; тот упал, и, проклиная Гарриса, тоже запутался в парусине.

В то время я не знал этих подробностей. Я совершенно не понимал, в чем дело. Я стоял честно, благородно на корме и ждал, пока мне не перебросят конец покрышки, а Монморанси стоял рядом со мной и тоже ждал. Мы оба видели, что парусина крутится, но думали, что так это и нужно, и не вмешивались.

Мы слышали глухие голоса, раздававшиеся из-под покрышки, и по интонации их заключали, что наши друзья недовольны своей работой, но это только заставляло нас ждать, пока дело не выяснится.

Между тем дела, по-видимому, шли все хуже и хуже. Внезапно из-под покрышки высунулась голова Джорджа и проговорила:

— Да помогите же нам, чёрт вас дери совсем! Видит, что мы задыхаемся, и стоит, как чучело!..

Я никогда не остаюсь глухим к просьбам о помощи. Итак, я поспешил к ним и помог им освободиться — и вовремя, потому что Гаррис совсем почернел.

Провозившись еще с полчаса, мы справились с делом и принялись за ужин. Мы поставили чайник на спиртовую кухню на носу, а сами отошли на корму и занялись другими приготовлениями к ужину.

Это единственный способ заставить чайник кипеть на реке. Если он заметит, что вы сидите над ним и ждете, он никогда не закипит. Вы можете сразу приниматься за ужин, точно у вас вовсе нет чая. Вам лучше даже совсем не оглядываться на чайник. Тогда онь скоро закипит, и вам останется только заварить чай.

Следует также — если вы торопитесь — громко говорить друг другу, что вы не хотите чая, что вы вовсе не будете пить чай. Вы подходите ближе к чайнику, чтобы он слышал ваши слова, и кричите: „Я не хочу чаю, а вы, Джордж?“, на что Джордж отвечает вам так же громко: „О, я терпеть не могу чай; он вреден для желудка; выпьем лучше лимонаду!“. Слушая это, чайник живо начинает кипеть.

Мы пустили в ход эту безобидную хитрость, и в результате все было готово в свое время. Тогда мы зажгли фонарь и уселись ужинать.

Мы были голодны, как собаки.

В течение тридцати пяти минут тишина, царившая на реке, оглашалась только стуком ножей и вилок да мерным чавканьем четырех пар челюстей. По истечении этого времени Гаррис сказал: „Ага!“, выпрямил левую ногу и подогнул под себя правую.

Спустя пять минут, Джордж сказал „Ага!“ и выбросил свою тарелку на берег, а еще через три минуты Монморанси проявил первые признаки довольства судьбой, повернулся на спину и заболтал ногами, а затем и я сказал „Ага!“ и стукнулся головой о стальной обруч, но не обратил на это внимания, — даже не выбранился.

Как приятно быть сытым, как ты доволен тогда самим собою и миром! Сведущие люди утверждают, что чистая совесть доставляет счастье и спокойствие; но тот же результат может быть достигнут с меньшими издержками и усилиями при помощи полного желудка. Плотный, питательный ужин делает человека таким кротким, великодушным, благородным, снисходительным.

Удивительная вещь эта зависимость нашего интеллекта от пищеварительных органов. Мы не можем ни работать, ни думать без позволения желудка. Он управляет нашими чувствами, нашими страстями. После яиц и ветчины он командует: „Работай!“; после бифштекса и портера: „Спи“; после крепкого чая (две ложечки на чайник и кипятить не более трех минут) он обращается к вашему мозгу: „Ну-ка, покажи свою прыть! Будь глубок, нежен, красноречив; вникай в природу и в жизнь, разверни свои мощные крылья и воспари над суетным миром в беспредельные сферы — к пылающим звездам и вратам вечности!“; после горячих гренков он говорит: „Не мысли, не чувствуй; уподобься бессловесному животному, без страха и надежды, без любви и мечты“. Наконец, после водки, принятой внутрь в достаточном количестве, он восклицает:

— Теперь мели вздор, выкидывай нелепые штуки на потеху товарищам, одурей, издавай нечленораздельные звуки заплетающимся языком и покажи, что за жалкое создание человек, ум и воля которого потоплены в стакане спирта, точно котята в луже.

Мы — верные, усердные рабы желудка, не заботьтесь о добродетели, друзья мои: следите лучше за желудком и ухаживайте за ним усердно и тщательно. Тогда и добродетель, и душевное спокойствие приложатся вам, и будете вы добрыми гражданами, любящими супругами, нежными отцами семейства — благочестивыми и добропорядочными людьми.

Перед ужином Гаррис, Джордж и я ссорились, злились и бранились; после ужина мы умильно взирали друг на друга и любовались даже собакой. Мы любили друг друга, мы любили всех и каждого. Гаррис, вставая, наступил Джорджу на мозоль. Случись это перед ужином, Джордж разразился бы такими пожеланиями относительно участи Гарриса в этом и будущем свете, что мыслящему человеку страшно бы сделалось.

Теперь же он только сказал: „Осторожнее, старина!“

И Гаррис, вместо того, чтобы пробурчать сердитым тоном, что Джордж своими ногами не дает никому прохода, что такие длинные ноги не могут поместиться в лодке и что ему следовало бы свесить их за борт, — вместо всего этого Гаррис отвечал: „О, виноват, дружище; надеюсь, что я не сделал вам больно?“.

А Джордж сказал: „Ничего“, и прибавил, что это его вина; но Гаррис не соглашался и брал всю вину на себя.

Просто любо было их слушать.

Мы закурили трубки и стали болтать.

Джордж выразил сожаление, что мы не всегда ведем такой образ жизни, как сейчас: вдали от мира с его грехами и искушениями, на лоне природы, тихо и мирно, занимаясь добрыми делами. Я сказал, что это — мое давнишнее желание, и мы стали обсуждать вопрос, как бы нам поселиться где-нибудь на необитаемом острове или в девственном лесу.

Гаррис заметил, что необитаемые острова, насколько ему известно, опасны своей сыростью, но Джордж отвечал, что это пустяки — стоит только их хорошенько осушить.

По поводу путешествий Джордж вспомнил забавное приключение с своим отцом. Отец его путешествовал по Валлису с приятелем; однажды они остановились на ночь в маленькой гостинице, встретили там еще нескольких путешественников, присоединились к ним и провели вместе вечер.

Вечер скоротали оживленно, засиделись поздно, и когда разошлись спать, отец Джорджа (в то время он был еще очень молод) и его товарищ были очень веселы. Их (отца Джорджа и друга отца Джорджа) поместили в одной комнате с двумя кроватями. Они взяли свечу и отправились. Когда они вошли в комнату, свеча упала и погасла, так что им пришлось раздеваться в темноте. Они так и сделали, но вместо того, чтобы улечься на разных кроватях, забрались в одну: один — к изголовью, другой — к ногам.

С минуту царило молчание, затем отец Джорджа окликнул своего приятеля:

— Джо!

— Что скажешь, Том? — отвечал Джо с другого конца кровати.

— Кто-то забрался в мою кровать, — сказал отец Джорджа, — тут на подушке чьи-то ноги.

— Это удивительно, — отвечал Джо, — но представь себе, в мою кровать тоже кто-то забрался.

— Что же ты намерен предпринять? — спросил отец Джорджа.

— Я выброшу его с кровати, — отвечал Джо.

— Я тоже, — храбро подхватил отец Джорджа. Последовала непродолжительная борьба, затем два тела тяжело шлепнулись на пол, и чей-то голос спросил жалобным тоном:

— Том, а Том?

— Эй!

— Как дела?

— Представь себе, мой сосед сбросил меня на пол.

— И мой тоже. Что за пакостная гостиница!

— Как называется эта гостиница? — спросил Гаррис.

— Гостиница „Пьяного Поросенка“, — отвечал Джордж.

— А что?

— Ну, так это не та, — сказал Гаррис.

— Что вы хотите сказать? — допытывался Джорж.

— Странное дело, — пробормотал Гаррис, — совершенно такая же история случилась с моим отцом, тоже в какой-то сельской гостинице. Он часто рассказывал об этом. Я думал, что это та же самая гостиница.

Мы улеглись спать в десять часов, и я рассчитывал мигом заснуть после утомительной работы; однако ж, не заснул. Обыкновенно я раздеваюсь, кладу голову на подушку, и просыпаюсь на другое утро, когда ко мне постучат в дверь и скажут, что уже половина восьмого. Но на этот раз вышло иначе. Новизна обстановки, неудобная поза (я положил голову на одно сиденье, а ноги засунул под другое), журчание воды и шум ветра, — все это развлекало и беспокоило меня.

Наконец, я заснул, но проспал недолго, так как что-то жесткое воткнулось мне в спину. Мне снилось, будто я проглотил соверен, и вот мне сверлят буравом спину, чтобы вытащить его. Это было очень неприятно, и я сказал, что оставлю у себя монету и возвращу ее в конце месяца. Но мне отвечали, что лучше достать ее сейчас же, потому что иначе на нее наростут проценты. Я рассердился и стал браниться, и тогда бурав повернули так свирепо, что я проснулся от боли.

В лодке было душно, и голова у меня болела, так что я решился выбраться на свежий воздух. Я напялил на себя, что попалось под руку, — кое-что из своей одежды, кое-что Джорджа и Гарриса — и выбрался из-под парусины на берег.

Ночь была чудная. Луна зашла, и земля осталась наедине с звездами. Казалось, она беседует с ними, своими сестрами, пока дети её спят, беседует о великих тайнах на языке, недоступном для человеческого слуха.

Нас пугают эти странные, холодные, светлые звезды. Мы точно дети, забравшиеся в величавый храм, где обитает божество, о котором они знают, но которому не умеют молиться. И стоя под высокими сводами, прислушиваясь к отзвукам эхо, они томятся не то ожиданием, не то страхом, что вот-вот явится какой-нибудь ужасный призрак.

А между тем, ночь исполнена такого могущества и спокойствия. В её присутствии наши маленькие горести стыдливо прячутся. День был полон забот и суеты, и наши сердца были полны горечи и злобы, и мир казался нам таким жестоким и несправедливым. Но вот является ночь, и, подобно любящей матери, тихонько кладет руку на наши разгоряченные головы, поворачивает к себе наши заплаканные лица и улыбается нам. И хотя она молчит, но мы чувствуем, что она готова прижать нас к своей груди, и наша скорбь утихает.

Иногда наше горе так серьезно и глубоко, что мы переносим его молча, не находя слов для жалобы. Сердце ночи исполнено жалости; она не может утолить нашей скорби, и берет нас за руку и уносит на своих темных крыльях далеко от этого жалкого мира. И хоть на мгновение мы ощущаем присутствие Того, Кто могущественнее самой ночи, в чьем присутствии жизнь озаряется дивным светом и лежит перед нами, как развернутая книга, и мы узнаем тогда, что Страдание и Горе только ангелы Божии.

Только тот, кто изнемогает под игом скорби, мог видеть этот дивный свет; но рассказать о нем он не может.

Однажды в дикой, угрюмой местности ехало несколько рыцарей и путь их лежал через темный лес, где колючие кустарники сплелись в густую сеть и рвали тело того, кто сбивался с тропинки. Листья и ветви были так густы, что ни единый луч не проникал сквозь них.

Один из рыцарей отбился от товарищей и уже не вернулся к ним, так что они оплакивали его, как мертвого.

Наконец, они добрались до прекрасного замка, который и был целью их пути, и провели в нем много дней в весельи и радости. Однажды вечером, когда они сидели в зале вокруг камина и коротали время за бутылкой, явился тот товарищ, которого они считали погибшим. Платье его было в лохмотьям, тело покрыто ранами, но лицо светилось глубокой радостью.

Они окружили его и стали расспрашивать; и он рассказал им, как заблудился в лесу, как странствовал много дней и ночей и, наконец, изнемогая от усталости, истекая кровью, бросился на землю и решил ждать смерти.

В эту тяжелую минуту перед ним явилась прекрасная девушка, взяла его за руку и повела по извилистой тропинке, неведомой никому из друзей. Вскоре тьма озарилась светом, в сравнении с которым день показался бы мерцанием лампады, и перед измученным странником предстало видение, такое лучезарное, такое прекрасное, что рыцарь забыл о своих ранах и стоял, как очарованный, как ясновидящий, чья радость глубока, как море, которого никто не может измерить.