Глава IV

Вопрос о съестных припасах. — Неудобство параффинового масла. — Достоинства сыра, как спутника в путешествии. — Мать семейства покидает свой дом. — Запас на случай крушения. — Я укладываю вещи. — Особенность зубных щеточек. — Джордж и Гаррис укладывают вещи. — Ужасное поведение Монморанси. — Мы отправляемся спать.

Затем мы перешли к вопросу о съестных припасах.

— Начнемте с завтрака, — сказал Джордж (он такой практичный). — Для завтрака нам необходимы сковородка (Гаррис заметил было, что сковородка неудобоварима; но мы посоветовали ему не говорить глупостей, и Джордж продолжал), чайник, кастрюлька и спиртовая кухня. Не масляная, — заметил он с значительным взглядом, и мы с Гаррисом согласились.

Однажды мы взяли с собой масляную кухню, но повторять этого не намерены. Целую неделю нам пришлось жить точно в масляной лавке. Масло текло. Я не знаю, что еще может так течь, как параффиновое масло. Мы поставили кухню у руля, и масло струилось к носу, пропитывая лодку и все, что попадалось по дороге, просачивалось в воду и заражало атмосферу. По временам дул западный масляный ветер, иногда же восточный масляный ветер или северный масляный ветер, либо, наконец, южный масляный ветер, — словом, где бы он ни зарождался, среди полярных снегов или в знойном песке пустыни, он неизменно являлся к нам, насыщенный запахом параффинового масла.

Параффиновое масло уничтожало всю прелесть солнечного заката; что касается лунного света, то он тоже положительно вонял параффиновым маслом.

Мы попытались отделаться от этого запаха в Марло. Мы оставили лодку у берега и пошли в город, но запах преследовал нас. Город был пропитан маслом. Мы прошли на кладбище, но и тут нам показалось, что все мертвецы погребены в масле. Главная улица воняла им, и мы удивлялись, как это люди могут жить в такой атмосфере. Вышли за город, прошли несколько миль по Бирмингамской дороге, — напрасно, страна провоняла маслом.

В полночь мы очутились на уединенной поляне, под старым засохшим дубом и дали торжественную клятву, — мы пускали в ход клятвы всю неделю, как это обыкновенно делается, но в данном случае она имела серьезное значение, — мы дали торжественную клятву никогда больше не брать с собой в лодку параффинового масла.

Вот почему на этот раз мы решились прибегнуть к метиловому спирту. Это тоже вещь довольно гнусная. Вам приходится есть метиловый паштет и метиловый торт. Но все же метиловый спирт, принятый внутрь в большом количестве, приятнее параффинового масла.

Далее Джордж предложил для завтрака яйца и ветчину, так как их легко варить, холодное мясо, чай, хлеб, масло и пастилу, но советовал не брат сыра. Сыр, как и параффиновое масло, слишком дает о себе знать. Он требует для себя всю лодку. Он вылезает из корзины и сообщает всему сырный запах. Вы не можете сказать, что вы ели: яблочный пирог, немецкие сосиськи или землянику со сливками! Все это кажется сыром. В сыре слишком много запаха.

Один из моих друзей купил однажды две головки сыру в Ливерпуле. Превосходные попались сыры — спелые, мягкие, с запахом в двести лошадиных сил, который мог сшибить с ног человека на расстоянии двухсот ярдов. Случилось мне в то время быть в Ливерпуле, и вот он попросил меня отвезти сыры в Лондон, так как сам намеревался выехать только через день или два и боялся, чтобы сыры за это время не испортились.

— Отчего же, дружище, с удовольствием, — отвечал я.

Я взял сыры и положил их с собою в кэб. Это была старая, полуразвалившаяся махина, влекомая разбитой, качавшейся от ветра сомнамбулой, которую извозчик в минуты увлечения величал лошадкой. Я поместил сыры под сиденье, и мы потащились рысцой, которая сделала бы честь самой быстрой улитке; все шло приятно и весело, как звон похоронного колокола, пока мы не повернули за угол. Тут ветер обдал нашу лошадь запахом сыра. Это точно разбудило ее, она вздрогнула и понеслась с быстротою трех миль в час. Ветер дул все в том же направлении и к концу улицы наш скакун мчался с быстротою четырех миль, пугая калек и почтенных старушек.

Извозчик и двое носильщиков еле-еле справились с лошадью у станции, да и то лишь потому, что у одного из них хватило присутствия духа заткнуть ей нос платком и покурить смоленой бумагой.

Я взял билет и храбро отправился на платформу, причём толпа почтительно расступалась перед мною в обе стороны. Пассажиров было много, и в том отделении вагона, куда я попал, оказалось уже семь человек. Какой-то сварливый старый джентльмен запротестовал было, но тем не менее я уселся, положил сыры на полку, приятно улыбнулся соседям и заметил что сегодня очень жарко. Несколько секунд спустя, старый джентльмен проворчал:

— Как здесь тесно.

— Невыносимо, — подхватил его сосед.

Затем они потянули носом воздух, раз, другой, третий, молча поднялись и ушли. За ними встала какая-то толстая дама, заявила, что это чистое безобразие — ставить в такое положение почтенную мать семейства, забрала чемодан и восемь узелков и ушла. Оставшиеся четыре пассажира посидели еще несколько времени, пока какой-то господин с величественной осанкой, сидевший в уголку и похожий с виду на могильщика, не заявил, что ему кажется, будто здесь есть мертвый ребенок; тогда трое других разом встали и столкнулись в дверях.

Я улыбнулся господину в черном и заметил, что, кажется, в нашем распоряжении остался целый вагон; он любезно ухмыльнулся и сказал, что люди нередко поднимают шум из пустяков. Но и ему, видимо, было не по себе, так что в Крью я предложил ему пойти выпить. Он согласился, и мы протискались в буфет, где четверть часа кричали, стучали и махали зонтиками, пока к нам не подошла молодая дама и не спросила, что нам угодно.

— Что прикажете? — спросил я, обращаясь к моему другу.

— Позвольте рюмку водки, мисс, — отвечал он.

Затем выпил водку и преспокойно отправился в другой вагон, что, по-моему, уж просто подлость.

Начиная от Крью, я сидел один в вагоне, хотя поезд был битком набит. Несколько раз на станциях пассажиры, видя, что я сижу в пустом вагоне, пробовали занять в нем место. „Сюда, Мэри, здесь совсем пусто!“ или: „Вот где есть место, Том!“, кричали они. Затем устремлялись к вагону с тяжелыми чемоданами и брали приступом дверь. Наконец, кто-нибудь вскакивал на ступеньки, отворял дверь и падал на руки следовавших за ним, и все поднимались, поводили носами и отправлялись в другой вагон или приплачивали разницу и садились в первый класс…

В Эйстоне я отнес сыры на квартиру моего друга. Жена его, войдя в приемную, повела носом и спросила:

— Что это такое? Скажите мне откровенно.

Я отвечал:

— Это сыры. Том купил их в Ливерпуле и просил меня взять их с собой.

Я прибавил, что я тут решительно не причем, а она отвечала, что совершенно уверена в этом, но поговорит с Томом, когда он приедет.

Мой друг остался в Ливерпуле дольше, чем рассчитывал, и на третий день его жена послала за мной.

— Что сказал Том насчет этих сыров? — спросила она.

Я ответил, что он велел положить их в сырое место, где бы никто их не трогал.

— Кому придет охота их трогать? — сказала она. — Нюхал он их?

Я сказал, что, кажется, нюхал, и, по-видимому, чрезвычайно дорожит ими.

— Как вы думаете, рассердится он, если я найму человека унести их и зарыть в землю?

Я отвечал, что после этого он, вероятно, никогда уже не будет смеяться.

Тут у неё явилась мысль.

— Не возьмете ли вы их к себе? — сказала она. — Я велю отнести их на вашу квартиру.

— Сударыня, — возразил я, — я люблю запах сыра и всегда буду вспоминать о переезде из Ливерпуля, как о счастливом окончании приятной поездки. Но в этом мире мы должны думать и о других. Лэди, у которой я нанимаю квартиру, вдова и, насколько мне известно, сирота. Она не раз заявляла в строгих и красноречивых выражениях, что не потерпит никакой, как она выражается, „пакости“, а я инстинктивно чувствую, что присутствие этих сыров в доме она сочтет „пакостью“, и с своей стороны ни за что на свете не соглашусь сделать пакость вдове и сироте.

— Хорошо, — сказала жена моего друга, вставая, — коли так, то я заберу детей, перееду в гостиницу и останусь там, пока эти сыры не будут съедены. Я не согласна жить в одном доме с ними.

Так она и сделала, оставив дом на попечение поденщицы, которая на вопрос, не беспокоит ли ее запах, спросила: „Какой запах?“ когда же сыры поднесли к самому её носу, заявила, что они, кажется, пахнут дыней. Отсюда заключили, что испорченная атмосфера вряд ли может повредить этой женщине, и она осталась в доме.

По счету в гостинице пришлось уплатить пятнадцать гиней, и когда мой друг подвел итог, оказалось, что сыр обошелся ему по восьми гиней и шести пенсов фунт. Он заявил, что очень любит полакомиться иногда сыром, но этот ему не по средствам, и потому он решился отделаться от него. Он бросил его в канал, но должен был выудить обратно, так как лодочники объявили, что заболеют от этого запаха. В конце концов он снес их в одну темную ночь на приходское кладбище. Но коронер нашел сыры и поднял гвалт.

Он заявил, что это заговор против него, что его хотят погубить, заставив мертвецов встать из могил.

Наконец, мой друг отвез сыры в один приморский городок и зарыл на берегу. Они доставили этому местечку славу. Приезжие говорили что им никогда еще не приходилось встречать такого крепкого, целительного воздуха, и в течение многих лет слабогрудые и чахоточные толпами съезжались в городок.

Итак, при всей моей любви к сыру, я согласился с замечанием Джорджа.

— Мы обойдемся без чая, — прибавил Джордж (лицо Гарриса потемнело при этих словах), — лучше устраивать в семь часов вечера хорошую, аппетитную, плотную закуску: обед, ужин и чай разом.

Гаррис повеселел. Джордж предложил мясо, пирожки с вареньем, томаты, фрукты и зелень. Для питья Гаррис рекомендовал какой-то удивительный сироп, который нужно разводить с водой и пить вместо лимонада; кроме того мы решили захватить побольше чаю и бутылку виски, на случай, — сказал Джордж, — если мы опрокинемся.

Вообще я заметил, что у Джорджа крепко засела мысль о том, что мы опрокинемся. Мне казалось, что такое настроение ума не годится для того, кто предпринимает поездку.

Как бы то ни было, я был очень доволен, что мы возьмем виски.

Мы решили не брать с собой пива или вина. Они не годятся на реке. От них тяжелеешь и становишься сонным. Стаканчик вина вечером уместен, если вы собираетесь рыскать по городу и ухаживать за барышнями; но не годится пить, когда солнце печет и вам предстоит тяжелая работа.

Мы составили список припасов — довольно длинный список — и разошлись по домам. На следующий день, в пятницу, мы закупили все, что требовалось, и вечером приступили к укладке. Решено было уложить белье в чемодан, а съестные припасы и посуду в корзины. Мы отодвинули стол к окну, собрали все запасы в кучу посреди комнаты и уселись вокруг неё.

Я заявил, что беру на себя упаковку.

Я горжусь своим уменьем упаковывать вещи. В искусстве упаковки, как и во многих других, я сведущ более чем кто-либо. Я заявил об этом Джорджу и Гаррису, прибавив, что они могут предоставить все дело мне. Они приняли это предложение с готовностью, доходившей почти до неприличие. Джордж закурил трубку и развалился на кресле, а Гаррис задрал ноги на стол и закурил сигару.

Я вовсе не это имел в виду. Я ведь, собственно, взялся заведывать упаковкой с тем, чтобы Гаррис и Джордж действовали по моим указаниям, а я бы распоряжался: „Дайте это сюда!.. Ох, уж вы!.. Видите, как это просто!“, и таким манером учил бы их делу, как вы сами понимаете. Их бездействие раздражало меня. Терпеть не могу, когда другие сидят сложа руки в то время, когда я работаю.

Мне пришлось однажды жить с человеком, который доводил меня просто до исступления. Он ложился на диван и по целым часам следил за моей работой, провожая меня глазами по всей комнате. Он уверял, что такое времяпровождение весьма приятно и поучительно для него. Он, изволите видеть, сознает, глядя на меня, что жизнь не пустой и ленивый сон, а благородная задача, требующая серьезной и трудной работы. Он не понимает, как мог жить раньше до встречи со мной, когда ему не приходилось следить за чужой работой.

Я не таков. Я не могу сидеть, сложа руки, когда кто-нибудь работает. Я непременно встану, буду присматривать за ним, ходить около него, и засунув руки в карманы, давать указания. Что прикажете делать, такова уж моя энергическая натура.

Как бы то ни было, я ничего не сказал и принялся за укладку. Дело оказалось кропотливее, чем я думал, но в конце концов я уложил все вещи в чемодан, уселся на него и затянул ремни.

— А сапоги уложили? — спросил Гаррис.

Я посмотрел кругом и убедился, что забыл их. Уж этот Гаррис! Не мог сказать, пока я не закрыл чемодана и не затянул ремней. Это совершенно в его духе. А Джордж смеялся своим нелепым, бессмысленным раздражающим смехом. Он всегда бесит меня.

Я раскрыл чемодан, уложил сапоги, уже собирался закрыть его, как вдруг у меня мелькнула ужасная мысль. Уложил ли я мою зубную щеточку? Бог его знает, как это происходит, но я никогда не знаю, уложил ли я свою зубную щеточку.

Зубная щеточка отравляет мне жизнь во время путешествия. Мне снится, что я забыл уложить ее, и я просыпаюсь в ужасе, вскакиваю с постели и принимаюсь отыскивать ее. Утром я укладываю ее, не успев почистить зубы, так что приходится развязывать чемодан и доставать щеточку, и всякий раз она оказывается на дне. Затем я снова укладываюсь и на этот раз забываю о ней, так что в последнюю минуту приходится бежать за ней в нумер и нести ее на станцию в кармане.

Разумеется, и теперь мне пришлось перерыть все вещи и, разумеется, я не нашел щеточки. Я привел вещи в такое состояние, в каком они, по всей вероятности, находились до сотворения мира, когда был хаос. Как и следовало ожидать, щеточки Гарриса и Джорджа попадались мне раз двадцать, но своей я не мог найти. Тогда я перебрал и перетряс одну за другой все вещи и, наконец, нашел щеточку в сапоге. Пришлось начинать укладку сызнова.

Когда я кончил, Джордж спросил, уложил ли я мыло. Я ему сказал, что мне решительно все равно, уложил я его или нет; затем захлопнул чемодан, затянул ремни и тут только заметил, что мой портсигар остался в чемодане. Пришлось отпирать его снова, и когда я окончательно разделался с укладкой, было уже десять часов пять минут вечера, а нам еще оставалось уложить две корзины. Гаррис заметил, что нам остается менее двенадцати часов до отъезда, и предложил мне отдохнуть, пока он с Джоржем сделают остальную работу. Я согласился, и они принялись за укладку.

Принялись очень весело, очевидно, намереваясь показать мне, как нужно делать дело. Я воздерживался от всяких замечаний, я ждал. Если Гарриса повесят, то худшим упаковщиком в свете будет Джордж. Зная это, я смотрел на груды тарелок, чашек, кастрюль, бутылок, яиц, томатов и проч., и чувствовал, что вскоре начнется потеха.

Так и случилось. Они начали с того, что разбили чашку. Вот первое, что они сделали.

Затем Джордж уложил пастилу на томат и раздавил его, и им пришлось выковыривать томат чайной ложкой.

Теперь была очередь Гарриса и он наступил иа масло. Я ничего не сказал, но уселся на край стола и следил за ними. Я чувствовал, что это раздражает их пуще всяких слов. Они волновались, злились, наступали на чашки и тарелки, засовывали куда попало вещи и потом не могли отыскать их, уложили яйца на дно чемодана, а сверху положили тяжелых вещей и раздавили яйца.

Они рассыпали соль по всей комнате, а масло!.. Я в жизнь свою не видал, чтобы двое людей проделывали такие штуки с маслом. После того, как Джордж отклеил его от своих туфель, они попытались засунуть его в кастрюльку, но не все масло укладывалось в кастрюльку, а то, что поместилось, нельзя было вытащить обратно. Наконец, они выскребли его и положили на стул; Гаррис уселся на него, и оно прилипло к нему, и тогда они принялись разыскивать его по всей комнате.

— Я готов поклясться, что положил его сюда, — сказал Гаррис, глядя на пустой стул.

— Да и я видел его здесь минуту тому назад, — сказал Джордж.

Тут они снова забегали но комнате, сошлись у корзины и уставились друг на друга.

— Изумительно! — сказал Гаррис.

— Просто чудеса! — сказал Джордж.

Тут Джордж зашел за спину Гаррису и увидел масло.

— Так вот оно где находилось все время! — воскликнул он с негодованием.

— Где, где? — крикнул Гаррис, повертываясь.

— Да стойте же, стойте! — вопил Джордж, бегая вокруг него.

Наконец, они справились с маслом, уложив его в чайник.

Монморанси, разумеется, принимал живое участие в упаковке. У Монморанси странное честолюбие: ему во что бы то ни стало хочется добиться ругани. Если ему удалось впутаться туда, где его присутствие особенно нежелательно и даже вредно, взбесить человека до того, что тот начнет швыряться чем попало, тогда, по его мнению, день не пропал даром.

Подвернуться кому-нибудь под ноги, чтобы тот шлепнулся на пол и ругался на чем свет стоит, вот его главная задача и забота; и раз это ему удалось, его поведение становится положительно нестерпимым.

Он усаживался на вещи как раз в ту минуту, когда в них оказывалась надобность, и, по-видимому, был вполне убежден, что всякий раз, когда Джордж или Гаррис протягивают руку, они хотят достать его холодный скользкий нос. Он попал ногой в пастилу, таскал чайные ложечки, сделал вид, что принимает лимоны за крыс, кинулся за ними в корзину и изгрыз три штуки, прежде чем Гаррису удалось выгнать его сковородкой.

Гаррис сказал, что я поощряю его. Я вовсе не поощрял его. Да и не такой это пес, чтобы нуждаться в поощрении. Природная естественная склонность побуждает его к таким штукам.

Укладка кончилась в двенадцать часов пятьдесят минут, и Гаррис, усевшись на корзине, выразил надежду, что все останется цело. Джордж заметил, что если что-нибудь будет разбито, так значить оно и было разбито; это соображение, по-видимому, утешило его. Он прибавил также, что ему хочется спать. Нам всем хотелось спать. Гаррис должен был ночевать у нас, и потому мы все отправились наверх.

Мы бросили жребий насчет кроватей, и Гаррису досталось спать со мной.

— Когда вас разбудить, братцы? — спросил Джордж.

— В семь часов, — отвечал Гаррис.

— Нет, в шесть, — сказал я, так как мне нужно было написать несколько писем.

Мы немножко поспорили с Гаррисом на этот счет, но, наконец, порешили на половине седьмого.

— Разбудите нас в половине седьмого, Джордж, — сказали мы.

Джордж не отвечал; оказалось, что он уже заснул. Тогда мы поставили умывальную чашку так, чтобы он наткнулся на нее утром, и улеглись в постель.