Глава VIII

Речные поборы. — Лучший способ отделаться от них. — Эгоизм береговых владельцев. — Надписи. — Нехристианские чувства Гарриса. — Как Гаррис поет комическую арию. — Бессовестное поведение двух испорченных молодых людей. — Полезная справка. — Джордж покупает балалайку.

Мы остановились в тени Кемпрунского парка и позавтракали. Тут есть хорошенькое местечко, — лужайка на берегу реки в тени развесистых ив. Только что мы принялись за третье блюдо — бутерброды с ветчиной, — как явился какой-то малый в кургузом пиджаке, с коротенькой трубкой и осведомился, известно ли нам, что мы находимся на чужой земле. Мы отвечали, что недостаточно занимались этим вопросом, чтобы прийти к определенному заключению, но если он ручается словом джентльмена, что мы действительно на чужой земле, то мы готовы поверить ему.

Он сказал, что ручается, и мы поблагодарили его; но он все-таки продолжал приставать к нам, и, по-видимому, вовсе не был удовлетворен, так что мы, наконец, спросили, не нужно ли ему еще чего-нибудь, а Гаррис, человек вообще радушный, предложил ему бутерброд с ветчиной.

Должно быть, он принадлежал к какому-нибудь обществу воздержания от бутербродов с ветчиной, потому что отказался от предложения почти свирепо, точно ему нанесли кровное оскорбление, и прибавил, что его обязанность выпроводить нас отсюда.

Гаррис отвечал, что раз это его обязанность, то она должна быть исполнена, и спросил, какими именно средствами думает он привести ее в исполнение. Гаррис, что называется, здоровый детина — рослый, плечистый, плотный, и потому незнакомец, смерив его взглядом, объявил, что пойдет и скажет хозяину, а затем вернется и бросит нас обоих в воду.

Разумеется, мы больше не видали его, и, разумеется, ему просто хотелось получить шиллинг. Есть на берегах Темзы целая группа людей, которые в течение лета таскаются по берегам и затевают истории, с целью получить известную контрибуцию. Они выдают себя за посланных от владельцев. Самое лучшее средство отделаться от подобных господ — объявить свою фамилию и адрес и предоставить хозяину привлечь вас к ответственности и доказать перед судом, что вы нанесли ущерб его земле тем, что сидели на ней. Но большинство людей так ленивы и робки, что предпочитают потакать мошенничеству вместо того, чтобы положить ему конец, проявив немного твердости.

В тех случаях, когда хозяева действительно повинны в таком эгоизме, их следовало бы выводить на чистую воду. Действительно, эгоизм береговых владельцев растет сь каждым годом. Дай им волю, и они совсем закроют доступ на реку Темзу. С небольшими притоками они так и делают, втыкая колья в дно реки, протягивая цепи от мели до мели и вывешивая запрещения на каждом дереве.

Вид таких надписей приводит меня в бешенство. Мне бы хотелось сорвать доску с надписью с дерева и колотить ею хозяина по голове до тех пор, пока не вышибу из него дух, а затем похоронить его и укрепить доску на могиле вместо надгробного памятника.

Я сообщил об этом Гаррису, и тот объявил, что в нем подобные надписи возбуждают еще более свирепые чувства: он желал бы убить не только человека, повесившего надпись, но и его семью, друзей и родственников, а в заключение сжечь его дом. Мне показалось, что он хватает через край, и я высказал ему это, но он возразил:

— Нисколько! Я готов истребить их всех и пропеть комическую арию над их трупами.

Эти кровожадные намерения решительно смутили меня. Инстинкт справедливости никогда не должен превращаться в мстительность. Мне хоть и пришлось потратить много красноречие, но в конце концов удалось обратить Гарриса к более человеколюбивым взглядам: он обещал мне пощадить родственников, друзей и семью и сказал, что не будет петь комической арии над их трупами.

Если бы вы хоть раз слышали, как Гаррис поет комическую арию, вы поняли бы, какую услугу я оказал человечеству. Пункт помешательства Гарриса — убеждение, что он умеет петь комические песни, тогда как друзья его убеждены в том, что он этого не умеет и никогда не сумеет и что не следует ему позволять этого.

Если Гаррису случится быть в компании и его просят петь, он отвечает: „О, я, знаете, могу петь только комические арии“; но отвечает таким тоном, который заставляет предполагать, что эти-то арии он исполняет божественно.

— О, прекрасно, — отвечает хозяйка дома, — спойте, пожалуйста, мистер Гаррис.

Гаррис встает и подходит к фортепиано с лучезарным видом великодушного человека, готового осчастливить ближних.

— Тише, тише, господа! — говорит хозяйка гостям. — Мистер Гаррис споет комическую арию.

— О, чудесно! — бормочат гости и передают эту новость друг другу, собираются со всего дома в гостиную, садятся в кружок и приятно улыбаются в ожидании.

И вот Гаррис начинает.

Для комической арии не требуется большого голоса. Вы не ожидаете от певца особенно правильной фразировки и вокализации. Вы не взыщете, если он оборвется на слишком высокой ноте и закончит ее, подняв палец кверху. Вы не взыщете, если он отстанет или обгонит аккомпанимент и посреди песни заспорит с пианистом, а потом повторит стих с начала. Но вы, во всяком случае, рассчитываете услышать песню.

Вы никак не ожидаете, что певец помнит только три первые строчки первого куплета и будет повторять их, пока не наступит очередь хора.

Вы никак не ожидаете, что певец остановится на половине стиха, ухмыльнется и скажет, что это ужасно досадно, но чёрт его побери, если он помнит, как дальше; а затем, пропустив часть песни, вдруг вспомнит и, не говоря дурного слова, вернется к началу. Вы не ожидаете… Да лучше я приведу вам образчик Гаррисова пения.

Гаррис (стоя перед роялем и обращаясь к публике). Это, знаете, старинная вещица. Вам, знаете, она, вероятно, известна! Но я только ее и помню. Это песня судьи из „Детского Передника“… или нет, не из „Детского Передника“… а из… знаете, из… Ну, словом, из другой оперы. Припев нужно петь хором; вы все должны принимать в нем участие.

(Ропот одобрения и выражение беспокойства по поводу уменья петь в хоре. Блестящее исполнение прелюдии к песни судьи из „Тяжбы“ нервным пианистом. Наступает момент начать пение. Гаррис не замечает его. Нервный пианист начинает снова прелюдию, в то жо время Гаррис начинает петь арию лорда из „Детского Передника“. Нервный пианист пытается аккомпанировать ему из „Тяжбы“, чувствует, что ничего не выходит, пробует сообразить, в чем дело, теряет голову и останавливается).

Гаррис (любезным тоном). Ничего, ничего, продолжайте.

Нервный пианист. Я боюсь, что тут какое-то недоразумение. Что такое вы пели?

Гаррис (резко). Да песню судьи из «Тяжбы». Разве вы не знаете её?

Один из друзей Гарриса (с другого конца комнаты). Да нет же, пустая голова, вы пели арию адмирала из „Детского Передника“.

(Продолжительный спор между Гаррисом и другом Гарриса о том, что именно Гаррис пел. В конце концов друг замечает, что в сущности неважно, что именно будет петь Гаррис, лишь бы он пел. Гаррис просит пианиста начать снова. Пианист играет прелюдию к арии адмирала, а Гаррис, выждав удобный, по его мнению, момент, затягивает).

Гаррис. „Когда я был молод, я был адвокатом“.

(Общий взрыв хохота, принимаемый Гаррисом за комплимент. Пианист, вспомнив о своей жене и детях, отказывается от неравной борьбы и уходит; его место занимает господин с более крепкими нервами).

Новый пианист (весело). Ну, дружище, еы начинайте, а я буду следовать за вами. Не стоит возиться с прелюдией.

Гаррис (начиная понимать, в чем дело, смеясь). Ей Богу, виноват. Конечно, я спутал две песни. Знаете, это Дженкинс сбил меня с толку. Начнем же.

(Поет; голос его исходит точно из погреба и кажется первым симптомом наступающего землетрясения).

„Когда я был молод, служил я в конторе“.

(Пианисту). Поживее, дружище; вы слишком отстали, повторим еще раз.

(Снова поет первую строчку, на этот раз высоким фальцетом. Общее удивление со стороны слушателей. Нервическая старая барыня у камина разражается слезами; ее уводят).

Гаррис (продолжает):

„Я пол подметал, подметал я окошки“.

„Я“…

Нет, нет, я чистил окошки и натирал пол… нет, не натирал, — подметал… тьфу, сбился совсем. И я… я… ну, да лучше хватим припев (поет).

„Так он полз — полз — полз — полз — полз и до чина адмиральского допо-олз“.

Теперь хор — нужно повторить две последние строчки!

Общий хор:

„Так он полз — полз — полз — полз — полз и до чина адмиральского допо-олз“.

Гаррис совершенно не понимал, что разыгрывает роль шута и надоедает людям, которые не сделали ему никакого вреда. Он исренно воображает, что доставил всем удовольствие, и обещает спеть еще песенку после ужина.

Начав разговор о комических ариях, я вспомнил один довольно курьезный случай, который стоит рассказать здесь, так как он бросает свет на внутреннюю сущность человеческой природы.

Собралась очень приличная и образованная компания. Все мы были одеты с иголочки, вели изящную беседу и чувствовали себя очень хорошо, — все, исключая двух студентов, весьма обыкновенных молодых людей, которые только что вернулись из Германии и, видимо, чувствовали себя не в своей тарелке. Дело в том, что мы были слишком умны для них. Наша блестящая, но изысканная беседа и наши великосветские тосты были им не по плечу. Вообще наша компания была не для них. Им не следовало бы и соваться в нее. Впоследствии все согласились с этим.

Мы играли morceaux из старых германских мастеров. Мы толковали о философии и этике. Мы ухаживали за барышнями с игривым достоинством. Мы даже отпускали остроты — в самом изысканном тоне.

После ужина один из нас декламировал французскую поэму, и мы нашли ее восхитительной; затем одна из дам пропела испанскую балладу, причём некоторые из нас прослезились, — так она была трогательна.

Тогда встали упомянутые двое молодых людей и спросили, случалось ли нам когда-нибудь слышать, как г-н Шлоссен-Бошен (он только что приехал и находился внизу в столовой) поет комическую немецкую песню.

Никому из нас не приходилось этого слышать.

Молодые люди сказали, что это самая забавная песня, какая только была сочинена когда-нибудь, и что они, если угодно, попросят г-на Шлоссена-Бошена спеть ее, так как хорошо с ним знакомы. Они уверяли, что песня так забавна, что когда г-н Бошен спел ее перед германским императором, то он (германский император) катался со смеху.

Они прибавили, что г-н Бошен поет ее неподражаемо, с таким мрачным видом, точно читает трагический монолог, и от этого она становится еще забавнее. Ни звуком, ни жестом не выдает он комизма; это испортило бы впечатление. Напротив, его серьезность, почти пафос, придает ей неотразимую комичность.

Мы сказали, что рады послушать, что мы не прочь посмеяться, и они отправились вниз за г-ном Шлоссен-Бошеном.

по-видимому, тот согласился очень охотно, так как явился немедленно и уселся за фортепиано без всяких дальнейших приглашений.

— О, это чертовски забавная вещь! Вы надорвете животики, — шептали молодые люди, обходя публику, и поместились в самой безопасной позе за спиной профессора.

Г-н Шлоссен-Бошен сам себе аккомпанировал. Прелюдия вовсе не имела комического характера. Это была грустная, мрачная мелодия. От неё скорее мурашки бегали по телу; но мы решили, что это германская манера, и готовились повеселиться.

Я не понимаю немецкого языка. Обучался ему в школе, но в два года забыл все, до последнего словечка и никогда не раскаивался в этом. Но я не хотел, чтобы другие заметили мое невежество, и придумал довольно удачное средство для этого. Я внимательно следил за студентами. Когда они улыбались, я тоже улыбался; когда они хохотали, я тоже хохотал, а по временам усмехался уже от себя, чтобы показать, что оцениваю тонкости юмора, для других недоступные.

Мне казалось, что это очень остроумная выдумка с моей стороны.

Я заметил, однако, что большинство гостей тоже, как и я, смотрели на молодых людей. Они тоже улыбались, когда те улыбались, и хохотали, когда те хохотали; а так как молодые люди улыбались и хохотали, и заливались смехом почти все время, то было очень весело.

Тем не менее, германский профессор казался недовольным. Когда мы в первый раз засмеялись, лицо его выразило изумление, точно он никак не ожидал смеха. Мы нашли это очень забавным: мы знали, что комизм зависит главным образом от серьезности исполнения. Дай он заметить хоть чем-нибудь, что находит арию смешной, пропал бы весь эффект. Итак, мы продолжали смеяться, а его удивление мало-помалу превратилось в негодование и раздражение; он сердито посматривал на нас (не на студентов, которых не видел, так как они стояли за его спиной). Мы так и покатывались. Мы говорили друг другу, что просто умрем со смеха. Песня сама по себе потешна, а эта мрачная серьезность, — о, это слишком!

При последней строфе он сам себя превзошел. Он метнул на нас такой свирепый взгляд, что если бы студенты не предупредили нас о германской манере пения, мы бы просто струсили, и вложил столько тоски в последнюю строфу, что мы расплакались бы, если бы не знали, что это комическая песня.

Он кончил среди оглушительных взрывов хохота. Мы божились, что в жизнь свою не слыхали ничего забавнее. Мы удивлялись, как это могут говорить, будто немцы лишены юмора, когда у них есть такие вещи. Мы спрашивали у профессора, отчего он не переведет песню на английский языкь, чтобы дать возможность людям, не знающим немецкого, послушать истинно комическую арию.

Тогда г-н Шлоссен-Бошен вскочил в бешенстве. Он осыпал нас ругательствами на немецком языке (насколько могу судить, последний как нельзя более годится для этой цели), подпрыгивал, потрясал кулаками и выкрикивал нам все английские ругательства, какие только знал.

Он уверял, что ни разу в жизни не был так оскорблен.

Оказалось, что это вовсе не комическая ария. В ней говорилось о девушке, которая жила в Гарцких горах и пожертвовала жизнью, чтобы спасти душу своего возлюбленного; и он умер и встретился с её душой, а затем в последней строфе его душа обманула её душу и улетела с другой душой… кажется так, может быть, я и ошибаюсь в подробностях… но, во всяком случае, очень грустная история. Г-н Бошен пропел однажды эту арию перед германским императором и он (германский император) плакал, как малое дитя. Он (г-н Бошен) утверждает, что это самая мрачная, трагическая ария во всем немецком репертуаре.

Положение было затруднительное, истинно затруднительное. Что мы могли ответить? Мы отыскивали взглядами молодых людей, сыгравших с нами такую штуку, но они улизнули тотчас по окончании песни.

Так кончился наш вечер. Мне ни разу не приходилось видеть, чтобы вечер кончался так бесшумно, так смирно. Мы даже не простились друг с другом. Мы потихонько, один за другим, спустились с лестницы, стараясь дежаться в тени; шопотом спрашивали у прислуги наши пальто и шляпы, сами отворяли дверь и, выскользнув из дома, спешили скрыться за углом, стараясь избегать друг друга.

С тех пор я потерял всякий интерес к немецким ариям.

В половине четвертого мы достигли шлюза Сенбери. Река здесь очень живописна, а шлюз очарователен; только не пытайтесь пройти его на веслах против течения.

Однажды я попытался сделать это. Я греб, а двое парней сидели у руля, и я спросил у них, удастся ли мне справиться с течением; а они отвечали, что наверно удастся, если я хорошенько приналягу на весла.

Мы находились как раз под небольшим пешеходным мостом между двумя плотинами, когда они сказали это, и вот я наклонился над веслами и начал грести.

Я греб великолепно. Я мерно взмахивал веслами. Я пустил в дело руки, ноги, спину. Я работал быстро, ловко, изящно, очень стильно. Мои друзья, сидевшие у руля, говорили, что на меня просто смотреть приятно. Прошло минут пять; я думал, что мы уже близко к концу, и оглянулся. Мы находились под мостом, в том самом месте, где я начал грести, и эти два идиота заливались самым нелепым хохотом! Я зубами скрипел от злости, убедившись, что мы стоим на одном месте. С тех пор я предоставляю другим плавать против сильного течения в шлюзах.

Мы доплыли до Вальтона. Как и у большинства прибрежных городов, только небольшой уголок его спускается к реке, так что с лодки можно принять его за деревушку. Единственные два города между Лондоном и Оксфордом, которые можно видеть с реки, — Виндзор и Абингдон. Все остальные прячутся подальше от берега и показывают вам разве одну улицу: я очень благодарен им за такую скромность, так как предпочитаю берега, одетые лесом или лугами.

Даже Ридинг, делающий все возможное, чтобы изгадить реку, настолько порядочен, что скрывает от вашего взора свое уродливое лицо.

Цезарь, наверное, что-нибудь устраивал в Вальтоне: лагерь или укрепление, или что-нибудь в этом роде. Цезарь, кажется, не пропускал ни одной реки. Елизавета тоже. От женщины никуда не уйдешь. Кромвель и Брадшо (не автор путеводителя, а главный советник корола Карла) тоже побывали здесь. Вместе они бы составили хорошую компанию.

В вальтонской церкви есть стальной „намордник для сварливых“. В старые времена такие штучки употреблялись для обуздания женского язычка. С тех пор этот обычай оставлен. Должно быть, сталь вздорожала, другой же материал не годится: слишком непрочен.

Есть в этой церкви и гробницы, и я-таки побаивался, что Гаррис вздумает навестить их, но он, по-видимому, забыл об этом, и мы благополучно проехали мимо. За мостом река ужасно бурлит. Это придает ей живописный вид, но раздражает вас с точки зрения весел и руля и возбуждает споры между гребцом и рулевым.

Далее вы проезжаете мимо Отлендского парка. Это знаменитое место. Генрих VIII отнял его у кого-то. В парке есть грот, который вы можете осмотреть за небольшую плату и который считается весьма замечательным, но я не видел в нем ничего особенного. Покойная герцогиня Иорская, жившая в Отленде, страстно любила собак и держала их в огромном количестве. Она устроила для них особое кладбище, где их погребено около пятидесяти штук и над каждой лежит надгробная плита с надписью.

Что же по-моему, они достойны этого не меньше, чем большинство людей.

Немного выше вальтонского моста происходила борьба между Цезарем и Кассивеланом. Кассивелан, желая затруднить Цезарю переход, понабил кольев в дно реки (и, наверно, прибил к ним надписи), но Цезарь тем не менее перешел реку.

Галифор и Шеппертон — два довольно живописные местечка, но ничего особенного собою не представляют. На шеппертонском кладбище есть могила с плитой, на которой вырезана целая поэма, и я ужасно боялся, что Гаррис вздумает посетить ее. Я видел, что он бросает жадные взгляды на пристань, и постарался отвлечь его внимание, сбив веслом шляпу с его головы. Стараясь поймать ее и негодуя на мою неловкость, он забыл о любезных ему могилах.

Подле Уэйбриджа впадают в Темзу Уэй (маленькая красивая речка, судоходная — для небольших лодок — до Гильдфорда; одна из рек, которую я всегда мечтал исследовать и никогда не исследовал), Берн и Басингтонский канал. Шлюз находится против самого города, и первое, что мы увидали, приближаясь к нему, был жилет Джорджа, красовавшийся на плотине; при ближайшем рассмотрении оказалось, что и Джордж находится тут же, в жилете.

Монморанси залаял, я закричал, Гаррис загоготал; Джордж замахал шляпой и заорал. Сторож выскочил с багром, очевидно, вообразив, что кто-нибудь упал в воду, и, кажется, остался очень недоволен, убедившись, что все благополучно.

Джордж держал в руках какую-то странную штуку, обвернутую клеенкою. На одном конце она была круглая и плоская, с длинной ручкой.

— Что это? — спросил Гаррис: — Сковорода?

— Нет, — отвечал Джордж с странным, диким блеском в глазах, — это нынче в моде; все на ней принялись играть. Это балалайка.

— В первый раз слышу, что вы играете на балалайке, — воскликнули Гаррис и я разом.

— Я собственно не играю, — отвечал Джордж, — но говорят, что это очень просто, и я захватил с собой руководство.