Глава XVIII

Шлюзы. — Джордж и я снимаемся. — Валлингфорд. — Дорчестер. — Абингдон. — Семейный человек. — Удобное место, чтобы утопиться. — Деморализующее влияние речного воздуха.

Мы оставили Стретли рано утром, добрались до Кульгема и там переночевали в лодке.

Между Стретли и Валлингфордом река не особенно интересна. Начиная от Клива, вы на протяжении шести с половиной миль не встречаете ни одного шлюза. Кажется, это самый длинный промежуток без шлюзов выше Теддингтона; Оксфородский клуб пользуется им для испытания больших лодок.

Но если это отсутствие шлюзов радует профессионального гребца, то диллетанту оно вряд ли доставит удовольствие.

Я, с своей стороны, люблю шлюзы. Они так приятно нарушают однообразие гребли. Я люблю сидеть в лодке и медленно подниматься из холодной глубины к новым видам и картинам; или опускаться куда-то в преисподнюю и ждать, пока не заскрипят ворота и сноп света не ворвется в вашу темницу и улыбающаяся река снова примет в свои объятия вашу лодку.

Вообще шлюзы — живописные и веселые местечки. Вы можете поболтать с рослым добродушным сторожем или его веселой женой, или сероглазой дочкой. Встречаете других пловцов и обмениваетесь с ними шуточками. Не будь шлюзов, Темза потеряла бы свой праздничный вид. Шлюзы напомнили мне о приключении, которое пришлось испытать мне и Джорджу в одно летнее утро у Гамптон-Корта.

День был чудесный; в шлюзах столпилось множество лодок; и, как это часто случается на реке, какой-то фотограф вздумал снять со всех нас фотографию.

Сначала я не заметил этого и потому был крайне удивлен, увидив, что Джордж быстро отряхнул свои брюки, взъерошил волосы, надвинул шапку на бекрень самым залихватским манером и затем, с выражением нежной грусти, уселся в небрежной позе, стараясь спрятать ноги.

Предполагая, что он увидел какую-нибудь знакомую барышню, я оглянулся. Все, кто был в шлюзе, внезапно точно одеревенели. Все стояли или сидели в самых причудливых и курьезных позах, как мне случалось видеть только на японских веерах. Все барышни улыбались. О, как умильно они смотрели! А молодые люди хмурились и принимали надменные и благородные позы.

И вдруг я увидел, в чем дело, и испугался, что не успею приготовиться. Наша лодка находилась впереди всех, и я считал нелюбезным с своей стороны испортить фотографию.

Итак, я быстро оглянулся и уселся на носу, облокотившись в небрежной грацией на борт, в позе, обнаружившей ловкость и силу. Я спустил прядь волос на лоб и принял выражение мечтательное, с легким оттенком иронии, которая, говорят, очень идет к моей физиономии.

Так мы сидели в ожидании решительного момента, как вдруг я услышал чей-то голос:

— Эй, взгляните на ваш нос!

Я не мог оглянуться, чтобы узнать, в чем дело и на чей нос нужно смотреть. Я искоса взглянул на нос Джорджа. Он был в порядке, по крайней мере, я ничего особенного не заметил; я опустил глаза, стараясь осмотреть собственный нос: тоже ничего экстраординарного не оказалось.

— Взгляните же на ваш нос, разиня! — заорал тот же голос.

В ту же минуту еще кто-то крикнул:

— Вытащите ваш нос, живее! Вы, двое с собакой!

Ни я, ни Джордж не решились повернуть головы. Фотограф установил свой инструмент и должен был сейчас приступить к съемке. Зачем они кричат? Какое им дело до наших носов? И откуда вытащить эти носы?

Но тут заорал весь шлюз и чей-то голос покрыл все остальные:

— Да оглянитесь же на лодку, вы, в красной и белой шапке! Скорее, не то придется снимать разве ваши трупы!

Мы оглянулись и увидели, что нос нашей лодки завяз между бревнами шлюза, тогда как прибывающая вода грозила захлестнуть и перевернуть лодку. Еще минута, и мы бы опрокинулись. Быстрее молнии схватили мы весла, изо всех сил уперлись в шлюз, освободили лодку и покатились вверх тормашками на дно.

Не в изящном же виде вышли мы на фотографии. Надо же было фотографу пустить в ход свою проклятую машину в тот самый момент, когда мы лежали навзничь, не понимая, где мы и что с нами, а две пары наших ног беспомощно болтались в воздухе.

Ноги эти были бесспорно главным объектом фотографии. Почти ничего остального не было видно. Наши ноги заняли весь передний план. Виднелись правда из-за них другие лодки и обрывки ландшафта, но все это выглядело так мизерно в сравнении с нашими ногами, что остальная публика сконфузилась и отказалась от фотографий.

Владелец парового катера, заказавший шесть снимков, отказался от них, когда увидел негатив. Он прибавил, что возьмет их, если кто-нибудь укажет ему на фотографии катер. Но никто не мог ему указать. Пароходик скрывался где-то за правой ногой Джорджа.

Вообще пренеприятная вышла история. Фотограф требовал, чтобы мы взяли по дюжине снимков, так как девять десятых фотографии было занято нами. Но мы отказались, заявив, что вовсе не просили его снимать нас вверх ногами.

Валлингфорд — в шести милях от Стретли; это очень старинный город, игравший немаловажную роль в истории Англии. Во времена бриттов он представлял группу мазанок, но римляне выгнали коренное население и на место земляного вала соорудили укрепления, остатки которых уцелели и поныне. Старики умели строить!

Но, пощадив римские постройки, время уничтожило самих римлян. Их сменили саксы и гордые датчане, а затем явились норманны.

Во времена Парламентской войны Валлингфорд был хорошо укрепленным городом и выдержал продолжительную осаду со стороны Фэрфакса. Он пал, наконец, и стены его были разрушены.

Между Валлингфордом и Дорчестером берега становятся более холмистыми, разнообразными и живописными. Дорчестер расположен в полумиле от реки. До него можно добраться по Тэму, на небольшой лодке, но всего лучше выйти на берег у Дэйского шлюза и пройти пешком через поля.

Дорчестер — восхитительное странное местечко, погруженное в дремоту и безмолвие.

Как Валлингфорд, Дорчестер был в старые времена городом и назывался „Caer Doren“ (город у воды).

Позднее римляне устроили здесь укрепление, остатки которого сохранились в виде низеньких валов. В эпоху саксов он был столицей Вессекса. Он очень стар и был когда-то велик и славен. Теперь он лежит в стороне от шумного мира и дремлет.

У Клифтон-Гамидена, удивительно милой старинной деревушки, утопающей в цветах, вы можете любоваться прекрасным ландшафтом. Если вам случиться ночевать в Клифтоне, остановитесь в „Ячменном Снопе“. Это самая курьезная старомодная гостиница на Темзе. Она находится но правую руку от моста, в стороне от деревни. С своей остроконечной кровлей и решетчатыми окнами, она имеет вид исторической книги, а внутреннее убранство еще более пахнет древностью.

Для героини современной новеллы эта гостиница не годится. Героиня современной новеллы всегда „высока и стройна, как богиня“ и „выпрямившись во весь рост, гордо откидывает голову“. В „Ячменном Снопе“ она бы всякий раз стукалась головой о потолок при такой проделке.

Для пьяного это тоже не подходящее место. Тут он натыкался бы на самые неожиданные лесенки и ступеньки, а забраться в свою спальню, или, уж забравшись туда, отыскать постель, было бы для него решительно невозможно.

На следующее утро мы встали пораньше, так как хотели к обеду попасть в Оксфорд. Удивительно рано встаешь во время экскурсии. Как-то совсем не хочется „подремать еще пять минут“, когда лежишь не в кровати, а на дне лодки, завернувшись в плед и подложив под голову чемодан. Мы позавтракали и выехали из Клифтона в половине восьмого.

Между Клифтоном и Кольгемом берега становятся плоскими, однообразными и неинтересными, но за Кольгемским шлюзом — самым холодным и глубоким шлюзом на реке — ландшафт принимает более приветливый характер.

В Абингдоне река пересекает улицы. Абингдон — типичный провинциальный город, спокойный, чистенький, весьма респектабельный и нестерпимо скучный. Он гордится своей древностью, но, сомнительно, можно ли его сравнивать в этом отношении с Валлингфордом и Дорчестером. В нем стояло когда-то знаменитое аббатство, на развалинах которого устроена теперь пивоварня.

В церкви св. Николая в Абингдоне имеется памятник Джону Блакуоллю и жене его Джэн, которые, прожив счастливо в браке, скончались оба в один и тот же день, 21-го августа 1625 г., а в церкви св. Елены записано, что В. Ли, умерший в 1637 г., „породил от чресл своих двести без трех отпрысков“. Другими словами, семейство мистера В. Ли состояло из ста девяносто семи душ. Мистер В. Ли, пять раз состоявший в должности мэра Абингдона, был, без сомнения, благодетелем своего потомства, но я надеюсь, что в нашем и без того многолюдном XIX веке у него не найдется много подражателей.

Между Абингдоном и Ненгэмом место хорошее. Ненгэмский парк стоит посетить. Вход свободен по вторникам и четвергам. В доме много картин и редкостей, а парк очень красив.

Пруд неподалеку от шлюза — превосходное место для того, кто желает утопиться. Тут чрезвычайно сильное подводное течение, и раз вы в него попадете, утонете как нельзя лучше. Двое утонули здесь во время купанья; на том месте поставлен обелиск. Со ступеней его очень удобно бросаться в воду, что и делают обыкновенно молодые люди, желающие испытать, действительно ли это место так опасно.

Иффлейский шлюз, на расстоянии мили от Оксфорда, — приманка живописцев, любящих воду. Правду сказать, в действительности он имеет гораздо худший вид, чем на картинах. Я вообще замечал, что на картинах все в этом мире кажется наряднее.

Мы миновали Иффлейский шлюз в половине первого, а затем привели в порядок лодку, уложили вещи и пустились к Оксфорду.

Между Иффлейским шлюзом и Оксфордом самое трудное место для плаванья. Нужно побывать там, чтобы убедиться в этом. Сколько раз мне приходилось плавать в этом месте, и всегда повторялась одна и та же история. Человек, который сумеет проплыть из Оксфорда в Иффлей по прямому направлению, не сбиваясь в стороны, мог бы прожить под одной кровлей с женой, тещей, старшей сестрой и старой служанкой, поступившей в его семью, когда он был еще ребенком.

Сначала течение относит вас к правому берегу, потом к левому, потом в середину; там повернет раза три вашу лодку и помчит ее назад, все время наровя натолкнуть на барку.

Вследствие этого мы, разумеется, не раз сталкивались с другими лодками, а другие лодки с нашей, причём, как водится, обменялись крепкими словцами.

Не знаю почему, на реке все делаются ужасно раздражительными. Маленькие недоразумения, которые на суше проходят совершенно бесследно, способны довести вас до исступления на воде. Когда Гаррис или Джордж дурачатся на суше, я снисходительно улыбаюсь, когда же они вздумают подурачиться на реке, ругаюсь на чем свет стоит.

Самые кроткие люди на суше становятся грубыми и кровожадными в лодке. Случилось мне как-то плыть с одной молодой лэди. Эта особа — самое кроткое и милое создание, какое только можно себе представить, но тут просто страшно было ее слушать.

— Какой увалень, — восклицала она, когда какой-нибудь злополучный гребец не кстати попадался ей навстречу, — не видит он, что ли, куда плывет.

Или:

— Ах, эта мерзкая тряпица, — говорила она с негодованием, когда парус не слушался, и дергала его самым безжалостным образом.

А между тем, как я уже сказал, на суше она отличалась кротостью и любезностью.

Речной воздух оказывает деморализующее влияние на характер человека, и потому-то, вероятно, лодочники нередко ссорятся и прибегают к выражениям, в которых, без сомнения, сами раскаиваются в спокойные минуты.