Глава XI

Как Джорджу раз в жизни случилось встать рано. — Джордж, Гаррис и Монморанси не любят холодной воды. — Героизм и решимость Джорджа; Джордж и его рубашка: история с нравоучением. — Гаррис и его стряпня. — Историческая справка для пользования в школах.

Я проснулся в шесть часов утра и убедился, что Джордж тоже проснулся. Мы повернулись на другой бок и попытались снова заснуть; но не могли. Нам следовало спать до десяти часов, и не было никакого смысла вставать раньше; однако, мы оба почувствовали, что решительно не в силах пролежать еще хоть пять минут.

Джордж рассказал, что нечто подобное, только еще худшее, случилось с ним года полтора тому назад, когда он нанимал комнату у некоей мистрисс Джиннингс. Однажды вечером часы его остановились на половине девятого. Он не заметил этого, потому что забыл завести их перед сном, и повесил над изголовьем кровати, даже не взглянув на них.

Происходило это зимою, когда дни были короткие и стоял сильный туман, так что, проснувшись в темноте, Джордж не мог поэтому решить, поздно теперь или рано.

Он приподнялся и посмотрел на часы. Было половина девятого.

— Ангелы Божии, — воскликнул он, — а мне ведь нужно в Сити к девяти часам. Отчего это никто не разбудил меня? Чёрт знает, что такое!

Он бросил часы на кровать, вскочил, принял холодный душ, умылся, оделся, побрился с холодной водой, так как некогда было ее греть, затем снова схватил часы.

Потому ли, что он встряхнул их или по другой какой-нибудь причине, только они пошли и теперь показывали тридцать пять минут девятого.

Джордж поскорее схватил их и побежал вниз. В гостиной было темно и пусто, ни огня не зажжено, ни завтрака не приготовлено. Джордж заключил, что это положительно свинство со стороны мистрисс Джиннингс, и решил сказать ей об этом вечером, когда вернется со службы. Затем он накинул пальто, нахлобучил шляпу, схватил зонтик и устремился к парадной двери. Дверь была заперта и замкнута. Джордж выругал мистрисс Джиннингс ленивой старой дурындой, отодвинул задвижки, отомкнул дверь и выбежал на улицу.

Он летел со всех ног и сначала не обращал внимания на окружающее; но вскоре ему показалось, что улица выглядит как-то странно: народа почти нет, все лавки заперты. Положим, утро было темное и туманное, но разве это причина для того, чтобы прекращать все дела. Он-то ведь идет на службу, с какой же стати другие валяются в постелях из-за такого пустяка, как туман и темнота?

Наконец, он достиг Гольборна. Ни признака жизни, ни единой ставни не открыто! На площади он заметил трех человек, в том числе полисмэна, тележку с капустой и извозчичью карету, имевшую такой вид, будто ее бомбардировали камнями. Джордж достал часы и посмотрел, без пяти минут девять! Он остановился, пощупал себе пульс, ущипнул себя за ногу. Потом, с часами в руках обратился к полисмену и спросил, который час.

— Который час? — повторил полисмен, окидывая Джорджа подозрительным взглядом. — Да вот прислушайтесь.

Джордж прислушался, где-то поблизости часы пробили три.

— Да они пробили только три, — сказал Джордж обиженным тоном.

— Ну, а сколько же, по-вашему, они должны были пробить? — возразил полисмэн.

— По-моему, девять, — отвечал Джордж.

— Вы знаете, где вы живете? — спросил хранитель общественного спокойствия суровым тоном.

Джордж знал и сказал свой адрес.

— А, вот где? — отвечал полисмэн. — Ну, так вот, что я вам посоветую: ступайте вы домой, да возьмите с собой ваши часы и оставьте их в покое.

И Джордж пошел домой, размышляя об этом странном происшествии.

Хотел было он раздеться и лечь в постель, да как подумал, что придется снова одеваться, мыться, брать новый душ, всякая охота ложиться пропала, он решил вздремнуть до утра в кресле.

Однако, ему не спалось; никогда еще в жизни не был он в таком бодром настроении. Тогда он достал шахматную доску и сыграл сам с собою в шахматы. Но и это не развлекло его; время тянулось убийственно медленно. Тогда он взялся за книгу, но не мог заинтересоваться чтением, и, наконец, надел пальто и пошел гулять.

Город выглядел ужасно мрачно, полисмэны подозрительно осматривали Джорджа, направляя на него свои фонарики, так что, в конце концов, он начал думать, уж не совершил ли он и впрямь какого-нибудь преступления, и стал прятаться в ворота и подъезды всякий раз, когда приближался обход.

Разумеется, это только усилило подозрения, и вот его окружили и спросили, что он тут делает. Он ответил „ничего“, объяснил, что ему просто вздумалось погулять (было около четырех часов утра), но к этому объяснению отнеслись с явным недоверием и два рослых констэбля взялись проводить его до дома, чтобы убедиться, действительно ли он живет там, где сказал. Они видели, как он достал ключ и отпер дверь, но поместились на другой стороне улицы и остались наблюдать за домом.

Чтобы убить время, он решил развести огонь и приготовить завтрак, но должен был оставить эту затею. Он то и дело ронял то вилку, то ложечку, натыкался на стулья и всякий раз замирал от страха, думая, что вот-вот мистрисс Джиннингс проснется, вообразит, что вломились разбойники, отворит окно и закричит караул, и констэбли прибегут на крик, свяжут его и отведут в полицию.

Ему уже мерещились зал суда, допрос, присяжные, и что он объясняет, как было дело; но судьи не верят, приговаривают его к двадцатилетним каторжным работам, и его матушка умирает с горя. Итак, он оставил мысль о завтраке, завернулся в пальто, уселся в кресло и просидел до половины восьмого, когда мистрисс Джиннингс сошла, наконец, вниз.

С тех пор он уже никогда не вставал слишком рано; это происшествие послужило ему уроком.

Когда Джордж кончил эту историю, я взял весло и принялся будить Гарриса. На третьем толчке он проснулся, повернулся на другой бок, сказал, что сейчась сойдет в гостиную, и просил подать ему штиблеты. Впрочем, мы живо привели его в сознание багром, и он вскочил, как встрепанный, сбросив на дно лодки Монморанси, почивавшего сном праведника на его груди.

Затем мы отдернули парусину, высунули головы, поглядели на воду и почувствовали невольную дрожь. Первоначальный план был таков: утром, проснувшись, мы раздеваемся, отдергиваем парусину, бросаемся с веселым криком в воду и наслаждаемся купаньем. Теперь же это удовольствие вовсе не казалось таким соблазнительным. Вода выглядела такой сырой и студеной, да к тому же дуль холодный ветер.

— Ну, кто первый? — спросил, наконец, Гаррис.

по-видимому, никто не собирался показать пример. Джордж ограничился тем, чго присел на скамейку и стал надевать носки; Монморанси завыл, как-будто самая мысль о купанье причиняла ему нестерпимые страдания, а Гаррис, заметив, что трудно будет вылезть из воды в лодку, принялся натягивать брюки…

Я не последовал их примеру, хотя мне вовсе не хотелось нырять. Я боялся наткнуться на затонувший сук или запутаться в водяных растениях. Поэтому я придумал компромисс: выйти на берег и обливаться, зачерпывая воду горстями. Итак, я взял полотенце, вылез из лодки и поместился на ветке, выдававшейся над водой.

Холод был злющий. Ветер пронизывал насквозь. В конце концов я решил, что не стану обливаться, а лучше вернусь в лодку и оденусь. Но в эту минуту проклятая ветка выскользнула из-под моих ног, и я вместе с полотенцем шлепнулся в воду и очутился на средине реки, хлебнув добрый галлон воды, прежде чем сообразил, что случилось.

— Смотри-ка, ты, старый Джером полез в воду, — услышал я голос Гарриса, вынырнув на поверхность. — Не думал я, что у него хватит духа.

— Хорошо купаться? — крикнуль Джордж.

— Отлично, — отвечал я. — Вы глупо сделали что не захотели купаться. Полезайте-ка! Право, чудесно! Нужно только немножко решимости.

Но мне не удалось убедить их.

Презабавная вещь случилась, когда я одевался. Я промерз, как собака, и, торопясь надеть рубашку, уронил ее в воду. Это страшно разозлило меня, особенно когда Джордж расхохотался. Я сказал, что нахожу его смех нелепым, но он только пуще развеселился. Я, наконец, вышел из себя и назвал его безмозглым болваном и жалким идиотом, но это только поддало ему жару. И вдруг, доставая из воды рубашку, я увидел, что это вовсе не моя рубашка, а Джорджа, что я второпях принял ее за свою. Мне показалось это крайне забавным, и тут уж я начал смеяться. И чем больше я смотрел на рубашку и Джорджа, катавшагося со смеха, тем сильнее это меня забавляло, и я хохотал до того, что снова уронил рубашку в воду.

— Вытащите же ее! — проговорил Джордж, продолжая хохотать, как сумасшедший.

Я не сразу мог ответить ему, но, наконец, кое-как пролепетал, задыхаясь от смеха:

— Да ведь это не моя рубашка; это ваша.

В жизнь свою не видал, чтобы человек так быстро переходил от веселья к бешенству.

— Как! — заорал он, вскакивая. — Чучело безмозглое! Да разве вы не могли быть осторожнее? Почему вы не вышли одеваться на берег? Очень нужно было лезть в лодку.

Я пытался уяснить ему комическую сторону этого происшествия, но он слушать не хотел. Джордж бывает иногда очень туг на сображение.

Гаррис предложил на завтрак яичницу и взялся приготовить ее. по-видимому, он быль мастер готовить яичницу и не раз пускал в ход свое искусство на пикниках и поездках. Он прославился этим. Из его слов можно было заключить, что люди, попробовавшие яичницы его приготовления, навсегда отказывались от всякой другой пищи и, если не могли достать этого блюда, то чахли и умирали с голода.

У нас просто слюньки текли от одного его рассказа; мы поскорее достали спиртовую кухню, сковородку, все яйца, которые не были раздавлены, и просили его живее приняться за стряпню.

Видимо, его несколько затруднял процесс разбивания яиц, т.-е. разбить-то, собственно, было легко, но затруднительно было выпустить их на сковородку, а не на собственные штаны или в рукава. Однако, в конце концов он выпустил полдюжины яиц на сковородку, поставил ее на спиртовку и стал помешивать вилкой.

Насколько мы, то есть я и Джордж, могли судить, работа была нелегкая. Он то и дело обжигался, и тогда бросал вилку и принимался плясать вокруг сковороды, потряхивая пальцами и ругаясь на чем свет стоит. Почти все время он этим только и занимался. Мы с Джорджем думали, что это специфический кулинарный прием. Мы вообразили, что яичница Гарриса — какое-то особенное блюдо, употребляемое у краснокожих или на Сандвичевых островах, и что потому приготовление его должно сопровождаться пляской и заклинанием. Монморанси сунулся было к сковородке, но обжегся и получил пинок, после чего и он принялся танцовать и браниться (на своем языке). В общем зрелище было в высшей степени занимательное, так что мы с Джорджем даже жалели, когда оно прекратилось.

Результат оказался не такой блестящий, как обещал Гаррис. Вряд ли даже он стоил таких хлопот. Шесть яиц было выпущено на сковородку, а получился небольшой комок, подгоревший и совсем не аппетитный.

Гаррис уверял, что во всем виновата сковородка, что если бы у него была кастрюлька для рыбы и газовая кухня, вышло бы гораздо лучше. Мы решили, что не станем есть яичницы, пока не обзаведемся этими приспособлениями.

Пока мы завтракали, солнце поднялось довольно высоко, ветер улегся, и утро оказалось хоть куда. Ничто не напоминало нам о XIX веке, и, глядя на реку, струившуюся в лесистых берегах, на солнце, поднимавшееся над горизонтом, можно было подумать, что столетия, отделявшие нас от достославного июньского утра 1215 года, исчезли, и что мы, сыновья английских иоменов, с ножами за поясом, явились подписать знаменательную страницу истории, значение которой было объяснено простому народу Оливером Кромвелем спустя лет четыреста.

Прекрасное летнее утро — ясное, теплое, светлое. Король Джон ночевал в Дункрофт-Голле, и городок Стэнс целый день оглашался звоном оружие, конским топотом, командой начальников, дикими клятвами и грубыми шутками бородатых воинов, вооруженных луками, бердышами, пиками, и иностранных копейщиков с их непонятною речью.

Нарядные рыцари и сквайры, усталые и запыленные, толпами съезжались в город. Целый вечерь двери боязливых горожан были открыты для солдат, которым требовались приют и пища, — и не плохие, иначе горе дому и всем обитателям. В эти смутные времена меч — судья и присяжный, обвинитель и палач, и платит за то, что возьмет, разве тем, что пощадить жизнь обобранного, если это ему заблагоразсудится.

На площади собираются вокруг костров войска, явившиеся с баронами, пьют и едят, горланят застольные песни, играют в кости и ссорятся. Полосы света от костров падают на груды оружие. Городские ребятишки пробираются сюда поглазеть на невиданное зрелище; а дебелые местные красавицы заигрывают со спесивыми воинами, так непохожими на деревенских парней, которые теперь в пренебрежении, забыты и жмутся к сторонке, бессмысленно разинув рты.

На окрестных полях светятся огни в других становищах; здесь собралась толпа воинов какого-нибудь знатного лорда, там пробираются в город, точно голодные волки, французские наемники Джона.

Так проходит ночь, и над старой Темзой занимается заря великого дня, определившего судьбы многих веков.

С раннего утра островок, лежащий немного повыше того, на котором мы остановились, оглашается шумом и гамом. Работники достраивают большой павильон, поставленный вчера вечером, наскоро сколачивают скамьи, а лондонские купцы развертывают пестрые ткани, шелк и бархат, золотую и серебряную парчу.

Но вот на дороге, которая вьется по берегу реки, является группа дюжих алебардщиков; они останавливаются в сотне ярдов от нас, на противоположном берегу, и ждут чего-то, опираясь на алебарды.

Мало-по-малу появляются новые и новые группы людей в стальных шлемах и панцырях, сверкающих на солнце, пока, наконец, вся дорога, насколько хватит глаз, не покрывается конными и пешими воинами. Всадники переезжают от группы к группе, значки развеваются в воздухе; местами суматоха усиливается, толпа раздается, и какой-нибудь важный барон, окруженный сквайрами, проезжает на боевом коне, чтобы занять место во главе своих рабов и вассалов.

На противоположной стороне, по склонам Куперегилля, собираются поселяне и городские жители, и никто из них не понимает, что, собственнно, тут происходит, но каждый объясняет это по-своему; иные думают, что этот день принесет много добра народу, но старики покачивают головами: они уже не раз слышали эти сказки.

Река до самого Стэнса пестреет парусами, лодками и рыбачьими душегубками, которые ныне вышли из моды и употребляются только беднейшими людьми. Они толпятся поближе к большой крытой барке, которая должна отвести короля Джона туда, где он подпишет роковую хартию.

Уже поздно, и мы, и собравшийся народ ждем уже несколько часов. Прошел слух, что лукавый Джон вырвался из когтей баронов, бежал из Дункрофт-Голля с своими наемниками и вовсе не намерен подписывать хартию свободы своих подданных.

Но нет. На этот раз его схватили железные когти, и тщетно он старается ускользнуть или вырваться из них. Вот на дороге показывается облачко пыли; оно приближается, растет, и вскоре толпы собравшихся зрителей расступаются, очищая путь блестящей кавалькаде нарядных лордов и рыцарей. Спереди и сзади, по обеим сторонам едут иомены баронов, а в середине король Джон.

Он направляется к лодкам, и важные бароны выступают навстречу и приветствуют его. Он отвечает ласковыми словами и сладкими улыбками, точно это праздник, устроенный в честь его. Но, сходя с лошади, он украдкой оглядывается на своих наемников, которых оттесняют от него суровые ряды вассалов. Ужели все потеряно?

Неожиданный удар всаднику, который беспечно едет рядом с королем, команда французским копейщикам, отчаянный натиск на расстроенные ряды и планы мятежных баронов могут быть еще разрушены. Смелый игрок мог бы еще выиграть. Будь на месте Джона Ричард, свобода Англии была бы, пожалуй, отсрочена еще лет на сто!

Но при виде суровых лиц английских воинов король Джон падает духом, и руки его бессильно опускаются. Он слезает с коня и входит на переднюю барку. Бароны следуют за ним, не отнимая рук в железныхь перчатках от рукояток мечей.

Тяжелые, пестро украшенные барки медленно отчаливают от берега. Медленно подвигаются они против течения к острову, который будет носить с тех пор название острова „Великой Хартии“. Король Джон выходит на берег; мы ждем, затаив дыхание, и вот торжествующие крики оглашают воздух и возвещают нам, что краеугольный камень британской свободы прочно заложен.