Глава XIII

Марло. — Бишамское аббатство. — Медменгемские монахи. — Монморанси намеревается уничтожить старого кота. — Но по некоторым соображениям соглашается оставить его в живых. — Безобразное поведение фокс-террьера. — Наш отъезд из Марло. — Внушительная процессия. — Пароходики. — Как их догонять. — Мы не желаем выпить реку. — Смирная собака. — Странное исчезновение Гарриса и паштета.

Марло — один из лучших городов на Темзе. Он не особенно живописен, надо правду сказать, но есть там хорошие закоулки; например, сводчатый мост на Темзе, переносящий ваше воображение к отдаленным дням, когда Марлоусский замок принадлежал саксонцу Альгару, прежде чем победоносный Вильям захватил его для королевы Матильды, и до того как перешел он к графам Варвикам, а потом — к мудрому лорду Пэджету, советнику четырех королей.

Окружающий ландшафт тоже манит на прогулки — если только вас потянет на прогулку после гребли — да и река в этом месте очень живописна. Вниз до Кукгема тянутся зеленые луга, прерываясь лесом Куари-Вуд. Чудный старый лес, с узкими извилистыми тропинками, с тенистыми прогалинами, ты и теперь восстаешь в моей памяти, озаренный светом яркого солнечного дня! На твоих просеках реют тени веселых, смеющихся лиц, в ропоте твоих листьев я слышу давно умолкшие голоса!

Путь от Марло к Соннингу еще приятнее. На правом берегу, на полмили от Марлоусского моста возвышается старинное бишамское аббатство, пережившее времена тамплиеров и бывшее когда-то жилищем королевы Елизаветы. Бишамское аббатство богато памятниками мелодраматического характера. Там есть спальня, обитая коврами, и потаенная комната, скрытая в массивной стене. Тень леди Голи, избившей до смерти своего ребенка, до сих пор бродит в замке и моет тень своих рук в тени умывальника.

Варвик, „делатель королей“, еще обитает здесь, но уже оставил попечение о таких пустяках, как земные короли и земные царства; и Салисбюри, оказавший такие важные услуги при Пуатье, еще посещает замок. Перед самым аббатством, на правом берегу реки, раскинулось бишамское кладбище, и если есть могилы, которые стоит посетить, так, пожалуй, именно могилы этого кладбища. Здесь, в тени бишамских буков, Шелли, живший тогда в Марло (его дом можно видеть и ныне в Вест-стрите), создал „Возмущение Ислама“.

Немного повыше, у шлюза Гёрли, я мог бы, кажется, прожить месяц и не налюбовался бы на красоту ландшафта. Деревня Гёрли, в пяти минутах ходьбы от шлюза, едва ли не самое старинное местечко на реке, выстроенное „во времена короля Зеберта и короля Оффы“. Тотчас за шлюзом (вверх по реке) находится Датское Поле, где датчане стояли лагерем во время похода в Глостершир; а немного подальше остатки медменгемского аббатства.

Пресловутые медменгемские монахи или „Адский Клуб“, как их величали в просторечии, представляли братство, поставившее своим девизом: „Делай, что хочешь“, и этот девиз до сих пор красуется на полуразвалившихся воротах аббатства. За много лет до основания этого шутовского аббатства с его безбожными гаерами, на этом месте стоял другой монастырь, более сурового характера, населенный монахами, которые существенно отличались от своих преемников.

Цистерцианские монахи носили рубахи из грубой материи и капюшоны, не ели ни мяса, ни рыбы, ни яиц. Спали на соломе и в полночь вставали на молитву. День проводили в работе, чтении и молитве и всю жизнь хранили молчание; никто не нарушал этого обета.

Суровое было братство и суровую жизнь вело оно в этом милом закоулке, самим Богом предназначенном для веселья и радости. Странно, что голоса природы, раздававшиеся вокруг них, — нежное журчание воды, тихий шопот травы на прибрежных лугах, мелодия, напеваемая ветром — не внушили им более правильного представления о жизни. По целым дням в глубоком безмолвии напрягали они внимание в надежде услышать голос с неба, а природа говорила с ними и днем, и в торжественную ночь тысячами голосов — и они не слышали её.

От Медменгема до красивого Гомбльдонского шлюза река исполнена мирной красоты, но за Голандом, совсем неинтересной летней резиденцией моего редактора, — скромного, флегматичного старого джентльмена, которого вы часто можете встретить в здешних местах в летние месяцы беседующим с шлюзным сторожем или в лодке усердствующим за веслами, — за Гриндландом местность принимает хмурый и суровый вид.

В понедельник утром в Марло мы встали довольно рано и перед завтраком отправились купаться, а на обратном пути с купанья Монморанси решительно вел себя свиньей. Единственный предмет серьезных разногласий между мною и Монморанси, — это кошки; я люблю кошек, Монморанси не любит их.

Я, встречая кошечку, говорю ей: „Кисенька, кисенька!“, наклоняюсь, щекочу за ушком, и кошка выпрямляет хвост, выгибает спину, тычется головой в мои брюки; все происходит так мило и мирно. Встречает кошку Монморанси, — вся улица мигом оповещается об этом, и в какие-нибудь десять секунд тут происходит нечто такое, что порядочный человек всю жизнь будет помнить.

Я не порицаю за это собаку (я ограничиваюсь обыкновенно тем, что колочу ее по голове или угощаю камнями), так как знаю, что это свойственно её натуре. Фокс-террьеры заражены прирожденным грехом вчетверо сильнее, чем остальные собаки, и только многие годы терпеливых усилий со стороны нас, христиан, могут сколько-нибудь заметно умалить грубость натуры фокс-террьера.

Помню, случилось мне быть в передней Гей-маркета, где я застал целую компанию собак, поджидавших своих владельцев, которые торговали внутри здания. Тут была большая дворняга, две-три овчарки, сен-бернар, несколько водолазов, гончая, французский пудель с обильной шевелюрой на голове, но с шелудивым телом, бульдог, несколько маленьких шпицов ростом с крысу и пара иоркширских собак.

Все они сидели и ждали терпеливо, спокойно, глубокомысленно. Торжественное безмолвие царствовало в сенях. Дух кротости и покорности судьбе, с оттеком тихой меланхолии, носился в воздухе.

Но вот явилась приятная молодая лэди с маленьким и кротким на вид фокс-террьером, посадила его между бульдогом и пуделем, а сама ушла. Террьер уселся и посмотрел на своих соседей; потом поднял глаза к потолку и, видимо, задумался о своей дорогой матери; затем залаял; потом оглянулся на других собак — степенных, важных и молчаливых. Посмотрел на бульдога, дремавшего налево от него, потом на пуделя, сидевшего в гордой и высокомерной позе направо; потом, без всякого предупреждения, без всякого намека на вызов, впился пуделю в ляшку — и мирные дотоле сени огласились жалобным воем.

по-видимому, результат этого первого опыта показался ему удовлетворительным, ибо он решил продолжать в том же духе. Он перескочил через пуделя и атаковал одну из овчарок, тогда овчарка вскочила и вступила в шумную и ожесточенную борьбу с пуделем. Террьер между тем вернулся на свое место, схватил бульдога за ухо и потащил его вон, и бульдог — это удивительно беспристрастное животное — стал метаться решительно на всех, не исключая швейцара, что дало возможность милому крошке-террьеру затеять, с своей стороны, бой с иоркширской собакой.

Всякий, кто сколько-нибудь знаком с собачьей натурой, поймет, что в это время все псы в зале, начали борьбу не на живот, а на смерть. Большие дрались с большими, маленькие с маленькими, а в свободные минуты маленькие кусали больших за ноги.

Сени превратились в настоящее сборище демонов; гвалт стоял ужасный. Снаружи собралась толпа; спрашивали, что это такое, не приходский ли митинг? А, если нет, то кого зарезали и почему? Сторожа сбежались с палками и веревками разнимать собак; послали за полицией.

В самый разгар этой суматохи явилась милая молодая леди, схватила своего милого крошку-террьера на руки (он уж оставил в покое иоркшира и сидел с выражением новорожденного младенца), целовала его, спрашивала, не укусили ли его большие грубияны, а он прижался к ней и смотрел ей в глаза, точно говорил: „О, как я рад, что ты вернулась и избавишь меня от этой отвратительной сцены!“

Она бранила торгашей, которые приводят громадных свирепых псов в такое место, где могут быть порядочные собаки, и собиралась кому-то пожаловаться.

Такова натура фокс-террьеров; и потому я не считаю возможным бранить Монморанси за его наклонность ссориться с кошками; но все-таки желал бы, чтоб он удержался от ссоры в это утро.

Как я уже сказал, мы возвращались с купанья и встретили на пути кошку, которая выскочила из какого-то дома и пустилась рысцой через улицу. Монморанси испустил радостный вой — крик смелого воина при виде неприятеля, крик Кромвеля, когда он увидел шотландцев, спускающихся с холма — и ринулся на свою добычу.

Его жертвой был большой черный кот. Я во всю свою жизнь не видал такого громадного кота с такой подозрительной наружностью: у него не хватало половины хвоста, одного уха и значительной части носа.

Это было длинное, сухопарое, мускулистое животное. Физиономия его дышала спокойствием и самодовольством.

Монморанси устремился на бедного кота с быстротою двадцати миль в час; но кот не обнаружил никакой поспешности и, по-видимому, не подозревал, что жизнь его в опасности. Он трусил себе рысцой, пока Монморанси не подлетел к нему на расстоянии ярда; повернулся, сел посреди улицы и бросил на Монморанси ласковый, вопросительный взгляд, говоривший: „Чем могу служить?“

Монморанси не трус, но во взгляде кота было нечто такое, от чего дрогнуло бы сердце самого смелого пса. Монморанси сразу остановился и уставился на кота.

Оба молчали; но легко себе представить, какого рода разговор происходил между ними, пока они обменивались взглядами.

Кот. Что вам угодно?

Монморанси. Ничего, благодарю вас.

Кот. Пожалуйста, не стесняйтесь; я к вашим услугам…

Монморанси (отступая). О, нет, нет, не беспокойтесь, пожалуйста. Я… я, кажется, ошибся. Я принял вас за своего знакомого. Жалею, что потревожил вас.

Кот. Нисколько, сделайте одолжение. Но в самом деле, не могу ли я быть вам полезен?

Монморанси (продолжая пятиться). Нет, нет, благодарствуйте… вы очень любезны. До свидания!

Кот. До свидания.

Затем кот поднялся и потрусил дальше, а Монморанси, поджав хвост, вернулся к нам и занял скромную позицию в аррьерграде.

Я уверен, что если бы в этот день вы обратились к Монморанси со словом: „Кошки!“, он бросил бы на вас жалостный взгляд, как бы желая сказать: „Ах, нет, оставьте, пожалуйста!“.

После завтрака мы отправились по лавкам и запаслись провиантом на трое суток. Джордж сказал, что мы должны купить овощей, так как обед без овощей вреден для здоровья.

Он уверял, что варить их не составит никакого затруднения и что он позаботится об этом. В виду этого мы купили десять фунтов картофеля, мерку гороха и кочан капусты. Купили также в гостинице паштет, два пирога с вареньем, фруктов, булок, хлеба, масла, пастилы, окорок, яиц и других припасов.

Отъезд наш из Марло я считаю одним из крупнейших наших успехов. Он был внушителен и величествен, без всякой рисовки, однако.

Во всех лавках, куда мы ни заглядывали, мы добивались, чтобы покупки были отправлены с нами немедленно. На нас не действовали обещания: „Будьте покойны, сэр; мы сию же минуту пошлем с мальчиком“, после которых приходится несколько раз возвращаться в лавку и заводить ссору из-за того, что не шлют покупок. Мы дожидались, пока не увяжут корзину, и тащили мальчика с собой.

Мы посетили много лавок, следуя все тому же принципу; и в результате, когда мы покончили с покупками, за нами следовала целая свора мальчиков с корзинами, так что наше шествие по Гайстриту к реке представляло внушительное зрелище, какое редко удается видеть жителям Марло.

Вот порядок следования процессии:

Монморанси с тросточкой в зубах.

Подозрительного вида псы, приятели Монморанси.

Джордж с пледами и пальто и с короткой трубкой в зубах.

Гаррис с чемоданом в одной руке и бутылкой лимонного сока в другой, старающийся идти легко и грациозно.

Мальчик из зеленной лавки и мальчик из булочной с покупками.

Слуга из гостиницы с корзиной.

Мальчик из кондитерской с коробко́м.

Мальчик из колониальной лавки с коробко́м.

Собака с длинной шерстью.

Мальчик из сырной лавки с коробко́м.

Непрезентабельный человек с чемоданом.

Коллега непрезентабельного человека с пустыми руками и коротенькой трубкой в зубах.

Мальчик из фруктовой лавки с коробком.

Я с тремя шляпами и парой сапогь, которых точно как-будто не замечаю.

Шестеро мальчишек и четверо приблудных собак.

Когда мы добрались до пристани, лодочник спросил:

— Вам что угодно, господа, — пароходик или барку?

И очень удивился, узнав, что нам требуется лишь четырехвесельная лодка.

Нам сильно надоедали пароходики в это утро. Они то-и-дело мелькали реке, то одни, то буксируя барки. Я ненавижу эти пароходики, как, по вероятности, и всякий, кто любить грести. Когда я гляжу на речной пароходик, то чувствую желание завести его в отдаленную часть реки и там, в тишине и уединении, придушить.

Чванный вид пароходика будит во мне все дурные инстинкты я начинаю сожалеть о добром старом времени, когда не стеснялись расправляться со своими недругами топором и стрелами. Фигура человека, который стоит на корме, засунув руки в карманы и покуривая сигару, сама по себе достаточно возмутительна, чтобы оправдать нарушение мира, а резкий свисток, которым заставляют вас убраться с дороги, наверно, оправдал бы убийство в глазах всех лодочников.

Рискуя показаться хвастуном, скажу, что в течение этой недели наша лодочка доставила пароходикам больше беспокойства, досады и неприятиостей, чем все остальные суда на реке.

— Пароход! — кричит один из нас, завидев приближающагося врага, и мы моментально приготовляемся к встрече. Я берусь за руль, Джордж и Гаррис садятся поближе ко мне, все мы поворачиваемся спиной к пароходу, и лодка мирно покачивается посреди реки.

Пароход приближается, дает свисток. На расстоянии сотни ярдов, видя, что наша лодка остается на месте, он начинает свистать, как сумасшедший; пассажиры наклоняются над бортом и кричат нам во всю глотку, но мы их не слышим.

Гаррис рассказывает нам анекдот о своей матушке, и мы не хотим пропустить ни единого слова.

Наконец, пароход дает последний свисток, такой оглушительный, что рискует лопнуть с натуги и пойти ко дну; вся публика собралась к борту, люди на берегу останавливаются и тоже кричать нам, другие лодки вмешиваются в дело, так что река на несколько миль вверх и вниз по течению приходить в волнение. Тогда Гаррис останавливается на самом интересном месте, поднимает голову с выражением кроткого удивления и говорит Джорджу:

— Что это, Джордж, не пароходикь ли?

А Джордж отвечает:

— Да, знаете, я, кажется, тоже слышал что-то.

Затем мы приходим в волнение и смущение. Начинаем поворачивать лодку, а публика на пароходе поучает нас:

— Держи правей… ты, олух, направо!.. Да нет, не вы… вон тот… Бросьте, шнурок… Не туда! О, чтоб вас!..

Тогда они спускают лодку и спешат к нам на помощь; спустя четверть часа, наша лодка отходит в сторону, так что они могут продолжат пут, а мы благодарим их за хлопоты и просим взять нас на бурсир; но они не соглашаются.

Старые леди, непривычные к реке, всегда пугаются пароходов. Помню, мне случилось однажды плыть от Стэнса к Виндзору — часть реки, особенно изобилующая этими механическими чудищами — в обществе трех таких дам. Занятная была поездка! Лишь только показывался вдали пароход, как они заставляли меня пристать к берегу, выходили на землю и дожидались, пока он не исчезнет из вида. Они очень сожалели, что доставляют мне столько беспокойства, но говорили, что ради своих семей не имеют права рисковать жизнью.

У Гомбльдонского шлюза у нас не хватило воды; мы взяли боченок и пошли к сторожу.

Джордж вел переговоры. Он ласково улыбнулся и сказал:

— Нельзя ли у вас достать водицы?

— Сделайте одолжение, — отвечал смотритель, — возьмите сколько вам нужно и оставьте остальное.

— Очень вам благодарен, — отвечал Джордж. Но… где же она у вас?

— Все там же, где была, любезнейший, — был ответ, — за вашей спиной.

— Я не вижу её, — отвечал Джордж, поворачиваясь.

— О, Бог мой, да где же ваши глаза? — отвечал смотритель, указывая на реку.

— Неужели вам мало этого?

— А, — воскликнул Джордж, сообразив, в чем дело, — вы предлагаете для питья реку!

— Не всю, разумеется; но вы можете выпить часть её, — возразил старик. — Я пил из неё пятьдесят лет.

Джордж заметил, что внешний вид старика, во всяком случае, не говорит в пользу речной воды и что мы предпочли бы колодезную.

Мы нашли ее в другом коттедже. Я думаю, впрочем, что это тоже была речная вода. Но мы не знали этого, и все обошлось благополучно. Чего глаз не видит, того и желудок не чувствует.

Однажды нам пришлось попробовать речную воду, но без особенного успеха. Мы плыли вниз по реке и вздумали выпить чаю поблизости от Виндзора. Наш боченок был пусть, так что приходилось либо отказаться от чая, либо сварить его на речной воде. Гаррис стоял за речную воду. Он говорил, что ее можно вскипятить, и все микробы будут убиты. Тогда мы наполнили чайник водой из Темзы и вскипятили ее.

Мы сварили чай, наполнили стаканы, уселись поудобнее, как вдруг Джордж, уже подносивший стакан ко рту, остановился и сказал:

— Что это такое?

— Что такое? — воскликнули Гаррис и я.

— Что это за штука? — повторил Джордж, глядя на запад.

Гаррис и я взглянули по указанному им направлению и увидели собаку, которая подплывала к нам, увлекаемая течением. Я еще не встречал такой спокойной и глубокомысленной собаки. Я не видел собаки, которая имела бы такой самодовольный вид. Она плыла, повернувшись на спипу и задрав кверху все четыре ноги. Это была необычайно толстая собака, с хорошо развитою грудью. Так она плыла, спокойная, ясная, торжественная, пока не поровнялась с нашей лодкой, и не застряла в тростнике, решившись, по-видимому, провести там ночь.

Джордж сказал, что не хочет чаю и выплеснул стакан в реку. Гаррис заметил, что ему также не хочется пить, и последовал примеру Джорджа. Я выпил полстакана, — ах, лучше бы я его не пил!

Я спросил Джорджа, не угрожает ли мне тиф.

Он отвечал: „О, нет!“.

Он думал, что я, по всей вероятности, избегну его. Во всяком случае, приходилось подождать сутки, чтобы убедиться, заболею я или нет.

Мы добрались до Варгрэвского шлюза. Небольшой канал с правой стороны, на протяжении полумили, до Маршского шлюза — очень приятное, тенистое местечко, да к тому же сокращает путь на полмили.

Разумеется, вход загорожен сваями и цепями и украшен предостерегающими надписями, которые угрожают пытками, судом и казнью всякому, кто осмелится плавать по его водам. Я удивляюсь, что береговые владельцы не вздумали еще забрать в свои руки воздух на реке и наложить пеню в сорок шиллингов на всякого, кто осмелится дышать им. Но от свай и цепей нетрудно уберечься при некоторой осторожности, а что касается надписей, то, если у вас есть досуг и по близости никого не видно, вы можете сорвать их и побросать в реку.

Немного выше шлюза мы остановились, чтобы позавтракать, и во время этого завтрака я и Джордж испытали нешуточное потрясение.

Гаррис тоже испытал, но я думаю, что его потрясение не может идти в счет, если сравнивать с нашим.

Вот как было дело: мы расположились на лугу, в десяти ярдах от берега. Гаррис держал паштет между коленями и должен был разрезать его, а Джордж и я дожидались своей порции.

— Нет ли у вас ложки? — спросил Гаррис. — Ложкой удобнее подбирать начинку.

Мы с Джорджем обернулись к корзине, она стояла позади нас. Мы провозились с ней не более пяти секунд. Когда мы обернулись к Гаррису, он исчез вместе с паштетом.

Перед нами расстилалось широкое, открытое поле. На сотни ярдов не было видно забора или рощицы. Он не мог броситься в реку, потому что она находилась позади нас, — ему пришлось бы перескочить через нас.

Джордж и я с изумлением осмотрелись, потом уставились друг на друга.

— Может быть, его взяли живым на небо? — заметил я.

— Но в таком случае не взяли бы паштета, — возразил Джордж.

Возражение показалось мне основательным, и теория насчет неба была оставлена.

— Вот, что я думаю, — сказал Джордж, переходя на реальную и практическую почву, — не поглотило ли его землетрясение? — И прибавил с оттенком меланхолии: — и зачем он взялся резать паштет!

Мы еще раз обратили наши взоры на место, где сидел Гаррис, и… кровь застыла у нас в жилах: над густым дерном показалась голова Гарриса — одна только голова, красная и с выражением страшного негодования.

Первый опомнился Джордж:

— Говори, — крикнул он, — жив ты или умер и где твое тело?

— Полно врать, — отвечала голова Гарриса, — я уверен, что вы сделали это нарочно.

— Что сделали? — воскликнули Джордж и я.

— Посадили меня здесь, это просто подлость! Возьмите паштет!

И вот из недр земли — так, по крайней мере, казалось нам — появился паштет в очень жалком виде, а за ним вылез Гаррис, грязный, мокрый и растрепанный.

Он, сам того не зная, уселся на краю канавы, скрытой густой травой, и, подавшись немного назад, опрокинулся в нее вместе с паштетом.

Он говорил, что еще ни разу в жизни так не удивлялся, как в тот момент, когда почувствовал, что летит неизвестно куда, прежде чем успел что-нибудь сообразить.

Гаррис до сих пор думает, что мы с Джорджем умышленно подвели его.

Так недостойные подозрения обрушиваются на невинных. Не даром поэт говорит: «Кто же избежит яда клеветы?“. Кто?