Глава II

Обсуждение планов. — Ночевка под открытым небом в хорошую погоду. — То же в дурную. — Компромисс. — Отношение к нему Монморанси. — Опасения за недолговечность Монморанси и их несостоятельность.

Мы достали карту и принялись обсуждать план поездки.

Мы решили отправиться в ближайшую субботу из Кингстона. Гаррис и я поедем туда и наймем лодку до Чертсея, а Джордж, которому нельзя отлучиться из Сити до двух часов (он ходит в контору спать от десяти до четырех ежедневно, за исключением субботы, когда его будят и выпроваживают в два часа), приедет позднее. Будем мы „ночевать в поле“ или останавливаться в гостиницах?

Джордж и я стояли за ночевку в поле. Это так дико, привольно, патриархально!

Багряные лучи заходящего солнца тихо гаснут среди холодных, мрачных облаков. Птицы умолкают, и только жалобный стон водяной курочки да резкий крик коростеля нарушают таинственную тишину сонных вод, в которых умирающий день испускает последнее дыхание.

Из темных рощ бесшумно выскользают духи ночи, серые тени; гася последние отблески света, разбегаются они неслышными, незримыми стонами по прибрежным лугам, по тоскливо шумящим камышам; а ночь с своего мрачного престола развертывает свои черные крылья над потемневшим миром и воцаряется в своем волшебном дворце, озаренном мерцающими звездами.

Мы причаливаем к какому-нибудь укромному уголку, раскидываем палатку и варим на костре скромный ужин. Потом закуриваем трубки и коротаем время в веселой беседе, между тем как река плещется вокруг нашей лодки и рассказывает нам свои чудесные старинные сказки, тихо напевает свою старую колыбельную песенку, которую поет уже столько тысячелетий и будет петь еще много тысячелетий, прежде чем голос её станет хриплым и разбитым от старости, и нам чудится порою, что мы, столько раз покоившиеся на её зыбком лоне, понимаем эту песенку, хотя и не можем передать ее словами.

Мы сидим на её берегу, пока луна поднимается на горизонте и целует ее братским поцелуем и стискивает ее в своих серебряных объятиях; слушаем, как она струится с вечной песней, с вечным ропотом к своему господину — морю, пока наши голоса не замрут и трубки не потухнут, и довольно дюжинные, обыкновенные молодые люди, мы чувствуем необычайную полноту мыслей, грустных и в то же время сладких, и теряем охоту говорить, и, наконец, улыбаемся, встаем, выколачиваем пепел из потухших трубок, желаем друг другу „покойной ночи“ и, убаюканные ропотом волн и шумом деревьев, засыпаем при свете величавых, спокойных звезд. Мы видим во сне, что земля снова помолодела и блещет юностью, как сотни веков тому назад, когда заботы и печали еще не избороздили морщинами её лица, а грехи и безумие её детей еще не состарили её любящего сердца; когда пороки мишурной цивилизации еще не вырвали нас из её нежных объятий, а ядовитый смех искусственного условного быта еще не заставил нас стыдиться простой жизни на её широком лоне, где тысячи лет тому назад родилось человечество…

— А что, если пойдет дождь? — спросил Гаррис.

Гарриса решительно ничем не проберешь. В нем нет ни на грош поэзии, никаких порывов к недосягаемому. Гаррис никогда не „плачет, не зная о чем“. Если вы заметите у Гарриса слезы на глазах, то будьте уверены, что он наелся сырого лука или хватил лишнего.

Если вам случится стоять с Гаррисом на берегу моря, и вы скажете ему:

— Слышите! Это русалки поют глубоко под шумными волнами; это звучит похоронная песнь морских духов над телами утопленников, опутанных водорослями, — он возьмет вас под-руку и ответит:

— Полноте, старина, я знаю, что это такое: просто вы озябли. Пойдемте-ка, я знаю тут поблизости местечко, где можно хватить стаканчик отличнейшего шотландского виски, и всю простуду как рукой снимет.

Гаррис всегда знает поблизости местечко, где можно найти что-нибудь блистательное по части выпивки. Я думаю, что если вы повстречаете Гарриса в раю (говорю только для примера), то он тотчас заявит вам:

— Рад вас видеть, старина; пойдемте-ка, я знаю тут поблизости местечко, где нам дадут отличнейшего нектара.

Впрочем, в настоящем случае, имея в виду ночевку под открытым небом, его практическое замечание пришлось кстати. Действительно, ночевать под открытым небом в дождливую погоду не особенно приятно.

Наступает вечер. Вы промокли до нитки, в лодке набралось воды на добрых два дюйма, все ваши вещи отсырели. Вы отыскиваете на берету местечко посуше и почище, высаживаетесь, вытаскиваете палатку, и двое из вас стараются прикрепить ее.

Она пропитана водой и тяжела, выскользает у вас из рук, шлепает вас по лицу, завертывается вокруг головы и доводит вас до неистовства. Все это время дождь упорно льет, как из ведра. И в сухую-то погоду нелегко раскинуть палатку, а в дождливую это просто геркулесовский подвиг. Вам кажется, что ваш товарищ дурачит вас вместо того, чтобы помогать. Только что вы прикрепили свой конец палатки, а он дергает за свой, и ваша работа пошла прахом.

— Ну, что у вас там такое? — взываете вы.

— А у вас что такое? — возражает он. — Прикрепили вы?

— Не дергайте, вы все испортили, осел! — кричите вы.

— Врете вы, ничего я не испортил! — орет он в ответ. — Привязывайте ваш конец!

— Говорят вам, вы все испортили! — вопите вы и дергаете за веревки так, что все его колышки вылетают вон.

— Этакий идиот, — ворчит он сквозь зубы; затем сильный толчек, и ваша сторона палатки тоже отлетает.

Вы бросаете колотушку, и кидаетесь к нему, чтобы откровенно высказать ваше мнение о его поступке, а он в то же самое время кидается к вам с другой стороны с тем же самым намерением. И вот вы гоняетесь друг за другом вокруг палатки, ругаясь на чем свет стоит, пока, наконец, она не валится, и вы оба останавливаетесь над её развалинами, разом восклицая:

— Ну, что, говорил я вам!..

Тем временем ваш третий товарищ, отливавший воду из лодки и зачерпнувший ее рукавами, и тоже ругавшийся на чем свет стоит в последние десять минут, желает узнать, какого чёрта вы там возитесь и почему эта проклятая палатка до сих пор не установлена.

Наконец, вы кое-как укрепляете ее и вытаскиваете вещи из лодки. Нечего и думать развести костер — приходится удовольствоваться спиртовой лампой!

Дождевая вода — ваше главное угощение за ужином: хлеб пропитан ею на две трети, пирог с мясом насыщен ею, варенье, масло, соль, кофе превратились в суп, благодаря ей.

После ужина вы убеждаетесь, что ваш табак отсырел и курить нельзя. Хорошо еще, что у вас есть бутылка, содержимое которой, принятое внутрь в достаточном количестве, веселит вас и возрождает охоту к жизни настолько, что вы ложитесь спать.

Вам снится, что слон улегся вам на грудь, и вдруг под вами разверзается вулкан и сбрасывает вас на дно морское, между тем как слон храпит себе как ни в чем не бывало на вашей груди. Вы просыпаетесь и чувствуете, что в самом деле случилось что-то ужасное. Сначала вам кажется, будто наступил конец мира; потом вы соображаете, что это невозможно; а просто вломились воры или разбойники, либо случился пожар. Вы зовете на помощь, но помощи нет, и вы чувствуете только, что толпа навалилась на вас и душит вас.

Еще кому-то приходится плохо. Вы слышите его слабые стоны под кроватью. Решив во всяком случае дорого продать свою жизнь, вы отчаянно боретесь, отбиваясь руками и ногами и продолжая кричать во всю глотку, пока, наконец, какое-то препятствие не уступит вашим усилиям, и голова ваша не окажется в воздухе. В двух шагах от себя вы замечаете полуодетую фигуру разбойника, подстерегающего вас. И вы решаетесь биться с ним не на живот, а на смерть — как вдруг узнаете Джима.

— Ах, это вы? — говорит он, узнавая вас.

— Да, — отвечаете вы, протирая глаза, — что случилось?

— Кажется, палатка свалилась, — говорит он. — Где же Билль?..

Вы оба начинаете кричать „Билль!“ и видите, что палатка подле вас шевелится и топорщится, и глухой голос, который вы слышали раньше, взываеть из-под неё:

— Да освободите же мою голову!

И вот он вылезает на свет Божий, мокрый, жалкий и в адском настроении духа, так как уверен, что все это сделано нарочно.

Утром все трое молчат и хмурятся, так как схватили ночью простуду; все злятся и бормочут друг другу проклятия во время завтрака.

В виду всего этого, мы решились ночевать под открытым небом в хорошую погоду, в дурную же или когда захочется перемены, отправляться в отель или гостиницу.

Монморанси отнесся к этому компромиссу с большим одобрением. Он не любитель романтического уединения. Ему нравится толпа. Взглянув на него, вы подумаете, что это ангел, посланный на землю по какой-то неведомой причине в образе маленького фокс-террьера. В нем есть что-то такое трогательное, точно он говорит: „как испорчен этот свет и как бы я желал сделать его добрее и благороднее“, отчего его мордочка вызывает слезы умиления у благочестивых старых леди и джентльменов.

Когда он поступил ко мне на иждивение, я думал, что мне не придется долго кормить его. Часто я сидел и смотрел на него в то время, как он сидел на ковре и смотрел на меня, и всякий раз мне приходило в голову: „Нет, этот пес долго не проживет. Он будет взят живым на небо, вот что с ним случится“.

Но когда я заплатил за дюжину цыплят, которых он передушил, когда мне пришлось выручать его из ста четырнадцати уличных схваток и тащить домой за шиворот, причём он визжал и отбивался, как бешеный; когда какая-то ведьма принесла мне задушенную кошку и назвала меня убийцей; когда сосед выругал меня за то, что я-де пускаю без намордника свирепого пса, по милости которого он должен был просидеть битых два часа в холодную ночь в собственном своем сарае, не решаясь высунуть носа на улицу, — тогда я стал думать, что, может быть, ему суждено еще пожить на этом свете.

Рыскать по задворкам, набирать шайку самых безнравственных собак во всем городе и таскать их за собой по грязнейшим закоулкам, вступая в драку с другими безнравственными собаками, — вот что значит „житье“, по мнению Монморанси; немудрено, что он выразил, как я уже заметил, самое восторженное одобрение нашему проекту насчет отелей и гостиниц.

Уладив таким образом, к удовольствию всех четверых, вопрос о спанье, мы начали было обсуждать вопрос о запасах экспедиции, но тут Гаррис заявил, что, по его мнению, на сегодняшний вечер довольно разговоров, и предложил пойти прогуляться, прибавив, что знает поблизости местечко, где нам дадут отличного виски.

Джордж сказал, что охотно выпьет (мне никогда не случалось видеть, чтобы он делал это неохотно), и так как и я чувствовал, что стаканчик горячего виски с лимоном будет полезен для меня, то и решено было отложить дебаты до следующего вечера. Затем вся компания взялась за шляпы и отправилась на улицу.