Любани

Зимою ли я ехал или летом, для вас думаю равно. Может быть и зимою и летом. Не редко то бывает с путешественниками, поедут на санях а возвращаются на телегах. — Летом. — Бревешками вымощенная дорога замучила мои бока; я вылез из кибитки и пошел пешком. Лежа в кибитке мысли мои обращены были в неизмеримость мира. Отделялся душевно от земли, казалося мне, что удары кибиточные были для меня легче. — Но упражнения духовные не всегда нас от телесности отвлекают; и для сохранения боков моих пошел я пешком. — В нескольких шагах от дороги увидел я пашущого ниву крестьянина. Время было жаркое. Посмотрел я на часы. — Первого сорок минут. — Я выехал в субботу. — Сегодня праздник. — Пашущей крестьянин принадлежит конечно помещику, которой оброку с него не берет. — Крестьянин пашет с великим тщанием. — Нива, конечно не господская. — Соху поворачивает с удивительною легкостию. — Бог в помощь, сказал я, подошед к пахарю, которой не останавливаясь доканчивал зачатую борозду. — Бог в помощь, повторил я. — Спасибо барин, говорил мне пахарь, отряхая сошник и перенося соху на новую борозду. — Ты конечно раскольник, что пашешь по воскресеньям. Нет барин я прямым крестом крещусь, сказал он, показывая мне сложенные три перста. А бог милостив с голоду умирать не велит, когда есть силы и семья. — Разве тебе во всю неделю нет времени работать, что ты и воскресенью не спускаеш да еще и в самой жар. — В неделе то барин шесть дней, а мы шесть раз в неделю ходим на барщину; да под вечером возим оставшее в лесу сено на господской двор, коли погода хороша; а бабы и девки, для прогулки ходят по праздникам в лес по грибы да по ягоды. Дай бог, крестяся, чтоб под вечер, сего дня дожжик пошел. Барин, коли есть у тебя свои мужички, так они, того же у господа молят. — У меня мой друг мужиков нет и для того никто меня не кленет. Велика ли у тебя семья? — Три сына и три дочки. первинькому то десятый годок. — Как же ты успеваеш доставать хлеб, коли только праздник имееш свободным? — Не одни праздники и ночь наша. Не ленись наш брат, то с голоду не умрет. Видиш ли одна лошадь отдыхает; а как ета устанет, возмусь за другую; дело то и споро. — Так ли ты работает на господина своего. — Нет барин грешно бы было так же работать. У него на пашне сто рук для одного рта, а у меня две, для семи ртов, сам ты щет знаеш. Да хотя растянись на барской работе, то спасибо не скажут. Барин подушных не заплатит; ни барана, ни холста, ни курицы, ни масла не уступит. То ли житье нашему брату, как где барин оброк берет с крестьянина, да еще без прикащика. Правда, что иногда и добрые господа берут более трех рублей с души; но все лучше барщины. Ныне еще поверье заводится отдавать, деревни как то называется, на аренду. А мы называем ето отдавать головой. Голой наемник дерет с мужиков кожу; даже лучшей поры нам неоставляет. Зимою не пускает в извоз, ни в работу в город; все работай на него, для того что он подушные платит за нас. Самая дьявольская выдумка, отдавать крестьян своих чужому в работу. На дурного прикащика хотя можно пожаловаться, а на наемника кому? — Друг мой ты ошибаешся, мучить людей законы запрещают. — Мучить? Правда; но небось барин, не захочеш в мою кожу. — Между тем пахарь запряг другую лошадь в соху и начав новою борозду со мною простился.

Разговор сего земледельца возбудил во мне множество мыслей. первое представилось мне неравенство крестьянского состояния. Сравнил я крестьян казенных с крестьянами помещичьими. Те и другие живут в деревнях; но одни платят известное, а другие должны быть готовы платить то, что господин хочет. Одни судятся своими равными; а другие в законе мертвы, разве по делам уголовным. — Член общества становится только тогда известен правительству его охраняющему, когда нарушает союз общественный, когда становится злодей! Сия мысль всю кровь во мне восспалила. — Страшись помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение. — Углубленный в сих размышлениях я нечаянно обратил взор мой на моего слугу, которой сидя на кибитке передо мной, качался из стороны в сторону. Вдруг почувствовал я быстрый мраз протекающий кровь мою, и прогоняя жар к вершинам нудил его расспростиратся по лицу. Мне так стало во внутренности моей стыдно, что едва я не заплакал. Ты во гневе твоем, говорил я сам себе, устремляешся на гордого Господина, изнуряющого крестьянина своего на ниве своей; а сам не то же ли, или еще хуже того делаеш. Какое преступление сделал бедной твой Петрушка, что ты ему воспрещаеш пользоваться усладителем наших бедствий, величайшим даром природы нещастному, сном. — Он получает плату, сыт, одет, ни когда я его не секу ни плетьми, ни батожьем. (О умеренной человек!) — и ты думаеш, что кусок хлеба, и лоскут сукна тебе дают право поступать с подобным тебе существом, как с кубарем, и тем ты только хвастаеш, что не часто подсекаеш его в его вертении. Ведаеш ли, что в первенственном уложении, в сердце каждого написано? Если я кого ударю тот и меня ударить может. — Вспомни тот день, как Петрушка пьян был и не поспел тебя одеть. Вспомни о его пощечине. О есть ли бы он тогда, хотя пьяной опомнился, и тебе отвечал бы соразмерно твоему вопросу! — А кто тебе дал власть над ним? — Закон. — Закон? И ты смееш поносить сие священное имя? Нещастный!... Слезы потекли из глаз моих; и в таковом положении почтовые клячи дотащили меня до следующого стана.