Торжок

Здесь на почтовом дворе, встречен я был человеком, отправляющимся в Петербург на скитание прошения. Сие состояло в снискании дозволения, завести в сем городе свободное книгопечатание. Я ему говорил, что на сие дозволения ненужно; ибо свобода на то дана всем. Но он хотел свободы в ценсуре; и вот его о том размышлении.

Типографии у нас всем иметь дозволено, и время то прошло, в которое боялися поступаться оным дозволением частным людям; и для того, что в вольных типографиях ложные могут печатаны быть пропуски, удерживались от общого добра и полезного установления. Теперь свободно иметь всякому орудии печатания, но то, что печатать можно, состоит под опекою. Ценсура сделана нянькою рассудка, остроумия, воображения, всего великого и изящного. Но где есть няньки, то следует, что есть ребята, ходят на помочах, от чего нередко бывают кривые ноги; где есть опекуны, следует, что есть малолетные, незрелые разумы, которые собою править немогут. Если же всегда пребудут няньки и опекуны, то ребенок долго ходить будет на помочах и совершенной на возрасте будет каляка. Недоросль будет всегда Митрофанушка, без дятьки неступит, без опекуна неможет править своим наследием. Таковы бывают везде следствия обыкновенной ценсуры, и чем она строже, тем следствия ее пагубнее. Послушаем Гердера.

«Наилучшей способ поощрять доброе есть непрепятствие, дозволение, свобода в помышлениях. Розыск вреден в Царстве науки: он сгущает воздух и запирает дыхание. Книга проходящая десять ценсур прежде, нежели достигнет света, неесть книга, но поделка святой Инквизиции; часто изуродованной,сеченной батожьем, с кляпом во рту узник, а раб всегда... В областях истинны, в царстве мысли и духа; не может никакая земная власть давать решений, и недолжна; неможет того правительство, менее еще его ценсор, в клабуке ли он или с тямляком. В царстве истинны, он не судия но ответчик, как и сочинитель. Исправление может только совершиться просвещением; без главы и мозга нешевельнется ни рука ни нога... Чем государство основательнее в своих правилах, чем стройнее, светлее и тверже оно само в себе, тем менее может оно позыбнуться и стрястися от дуновения каждого мнения, от каждой насмешки разъяренного писателя; тем более благоволит оно в свободе мыслей и в свободе писаний, а от нее под конец прибыль конечно будет истинне. Губители бывают подозрительны; тайные злодеи робки. Явной муж, творяй правду и твердый в правилах своих, допустит о себе глагол всякий. Хождает он во дни, и на пользу себе строит клевету, своих злодеев. Откупы в помышлениях вредны... Правитель государства да будет беспристрастен во мнениях, дабы мог объяти мнения всех и оные в государстве своем дозволять, просвещать и наклонять к общему добру: от того то истинно Великие Государи столь редки».

Правительство дознав полезность книгопечатания, оное дозволило всем; но паче еще дознав, что запрещение в мыслях утщетит благое намерение вольности книгопечатания, поручило ценсуру или присмотр за изданиями, управе благочиния. Долг же её в отношении сего, может быть только тот, что бы воспрещать продажу язвительных сочинений. Но и сия ценсура есть лишняя. Один несмысленной урядник благочиния может величайший в просвещении сделать вред, и на многие лета остановку в шествии разума; запретит полезное изобретение, новую мысль и всех лишит великого. Пример в малости. В управу благочиния принесен для утверждения, перевод романа. Переводчик следуя Автору говоря о любви назвал ее: лукавым богом. Мундирной ценсор, исполненный духа благоговения, сие выражение почернил, говоря: «неприлично божество называть лукавым». Кто чего не разумеет, тот в то да немешается. Если хочеш благоразтворенного воздуха, удали от себя коптильню; если хочеш света, удали затмевание; если хочеш, что бы дитя небыло застеньчиво, то выгони лозу из училища. В доме, где плети и батожье в моде, там служители пьяницы, воры и того еще хуже.(*)

Пускай печатают все кому что на ум ни взойдет. Кто себя в печати найдет обиженным, тому да дастся суд по форме. Я говорю несмехом. Слова невсегда суть деяния, размышлении же не преступлении. Се правила наказа, о новом уложении. Но брань на словах и в печати всегда брань. В законе никого бранить невелено, и всякому свобода есть жаловаться. Но если кто про кого скажет правду, бранью ли то почитать, того в законе нет. Какой вред может быть, если книги в печати будут без клейма полицейского? Нетокмо неможет быть вреда, но польза; польза от первого до последнего, от малого до великого, от Царя до последнейшого гражданина.

Обыкновенные правила Ценсуры суть: почеркивать, марать, недозволять, драть, жечь все то, что противно естественной религии и откровению, все то, что противно правлению, всякая личность, противное благонравию, устройству и тишине общей. Рассмотрим сие подробно. Если безумец в мечтании своем, нетокмо в сердце но громким гласом речет, «несть бога»; в устах всех безумных раздается громкое и поспешное ехо, «несть бога, несть бога». Но чтож из того. Ехо, звук; ударит в воздух, позыбнет его и исчезнет. На разуме редко оставит черту, и то слабую; на сердце же никогда. Бог всегда пребудет бог, ощущаем и неверующим в него. Но если думаеш, что хулением всевышний оскорбится; урядник ли благочиния может быть за него истец? Всесильный звонящему в трещетку, или биющему в набат, доверия недаст. Возгнушается метатель грома и молнии, ему же все стихии повинуются, возгнушается колеблящий сердца из запределов вселенные, дать мстити за себя и самому Царю, мечтающему быти его на земле преемником. — Ктож может быть судиею в обиде отца предвечного? — Тот его обижает,

Примечание автора. (*) Такого же роду ценсор, недозволял, сказывают, печатать те сочинении, где упоминалося о боге, говоря, я с ним дела никакого неимею. Если в каком либо сочинении порочили народные нравы того или другого государства, он недозволенным сие почитал, говоря, Россия имеет тракт дружбы с ним. Если упоминалося где о Князе или Графе, того недозволял он печатать, говоря, сие есть личность, ибо у нас есть Князья и Графы между знатными особами. кто мнит, возможет судити о его обиде. Тот даст ответ пред ним.

Отступники откровенной религии, более доселе в России делали вреда, нежели непризнаватели бытия божие, Афеисты. Таковых у нас мало; ибо мало у нас еще думают о метафизике. Афеист заблуждает в метафизике, а раскольник в трех пальцах. Раскольниками называем мы, всех Россиян, отступающих в чем либо от общого учения Греческие церькви. Их в России много, и для того служение им дозволяется. Но для чего недозволять всякому заблуждению быть явному. Явнее оно будет, скорее сокрушится. Гонении делали мучеников; жестокость была подпорою самого Христианского закона. Действия расколов суть иногда вредны. Воспрети их. Проповедаются они примером. Уничтож пример. От печатной книги раскольник небросится в огонь, но от ухищренного примера. Запрещать дурачество, есть то же, что его поощрять. Дай ему волю; всяк увидит, что глупо и что умно. Что запрещено, того и хочется. Мы все Евины дети.

Но запрещая вольное книгопечатание, робкие правительства не богохуления боятся, но боятся сами иметь порицателей. Кто в часы безумия нещадит бога; тот в часы памяти и рассудка непощадит незаконной власти. Небояйся громов всесильного, смеется висилице. Для того то вольность мыслей, правительствам страшна. До внутренности потрясенный вольнодумец, прострет дерзкую но мощную и незыбкую руку к истукану власти, сорвет её личину и покров, и обнажит её состав. Всяк узрит бренные его ноги, всяк возвратит к себе данную им ему подпору, сила возвратится к источнику, истукан падет. Но если власть не на тумане мнений восседает, если престол её на искренности и истинной любьви общого блага возник; неутвердится ли паче, когда основание его будет явно; невозлюбится ли любящий искренно? Взаимность есть чувствование природы, и стремление сие почило в естестве. Прочному и твердому зданию довольно его собственного основания; в опорах и контрфорсах ему нужды нет. Если позыбнется оно от ветхости, тогда только побочные тверди ему нужны. Правительство да будет истинно, вожди его нелицемерны; тогда все плевелы, тогда все изблевании, смрадность свою возвратят, на извергателя их; а истинна пребудет всегда чиста и беловидна. Кто возмущает словом, (да назовем так в угодность власти, все твердые размышления, на истинне основанные, власти противные,) есть такой же безумец, как и хулу глаголяй на бога. Буде власть шествует стезею, ей назначенной; то невозмутится от пустого звука клеветы, яко же господь сил нетревожится хулением. Но горе ей, если в жадности своей ломит правду. Тогда и едина мысль твердости ее тревожит; глагол истинны ее сокрушит, деяние мужества ее развеет.

Личность, но язвительная личность есть обида. Личность в истинне, столь же дозволительна, как и самая истинна. Если ослепленный судия судит в неправду; и защитник невинности издаст в свет его коварный приговор; если он покажет его ухищрение и неправду; то будет сие личность, но дозволенная; если он его назовет судиею наемным, ложным, глупым, есть личность, но дозволить можно. Если же называть его станет именованиями смрадными, и бранными словами поносить, как то на рынках употребительно; то сие есть личность, но язвительная и недозволенная. Но не правительства, дело вступаться за судию, хотя бы он поносился и в правом деле. Не судия да будет в том истец, но оскорбленное лице. Судия же пред светом и пред поставившим его судиею да оправдится едиными делами. (*) Тако долженствует судить о личности. Она наказания достойна, но в печатании более пользы устроит, а вреда мало. Когда все будет в порядке, когда решения всегда будут в законе, когда закон основан будет на истинне, и заклеплется удручение, тогда разве, тогда личность может сделать разврат. Скажем нечто о благонравии, и сколько слова ему вредят.

Сочинения любострастные, наполненные похотливыми начертаниями, дышущие развратом, коего все листы и строки, стрекательною наготою зияют, вредны для юношей и

Примечание автора. (*) Г. Дикинсон, имевший участие в бывшей в Америке перемене, и тем прославившийся, будучи после в Пенсильвании Президентом, не возгнушался сражаться с наступавшими на него. Изданы были против него наижесточайшие листы. Первейший градоначальник области, нисшел в ристалище, издал в печать свое защищение, оправдался, опроверг доводы своих противников, и их устыдил... Се пример для последования, как мстить должно, когда кто кого обвиняет пред светом, печатным сочинением. Если кто свирепствует против печатные строки, тот заставляет мыслить что, печатанное истинно, а мстящий таков как о нем напечатано. незрелых чувств. Распламеняя воспаленное воображение, тревожа спящие чувства и возбуждая покоющееся сердце, безвремянную наводят возмужалость, обманывая юные чувства в твердости их и заготовляя им дряхлость. Таковые сочинения могут быть вредны; но не они разврату корень. Если читая их, юноши пристрастятся к крайнему услаждению любовной страсти; то немогли бы того произвести в действие, небы были торгующие своею красотою. В России таковых сочинений в печати еще нет, а на каждой улице в обеих столицах видим раскрашенных любовниц. Действие более развратит, нежели слово и пример паче всего. Скитающияся любовницы, отдающие сердца свои с публичного торга наддателю, тысячу юношей заразят язвою и все будущее потомство тысящи сея; но книга недавала еще болезни. И так ценсура да останется на торговых девок, до произведений же развратного хотя разума, ей дела нет. Заключу сим: ценсура печатаемого принадлежит обществу, оно дает сочинителю венец, или употребит листы на обвертки. Равно как ободрение феатральному сочинению дает публика, а не Директор феатра. Так и выпускаемому в мир сочинению, ценсор ни славы недаст ни бесславия. Завеса поднялась, взоры всех устремились к действованию; нравится, плещут; ненравится, стучат и свищут. Оставь глупое на волю суждения общого; оно тысящу найдет ценсоров. Наистрожайшая полиция не возможет так запретить дряни мыслей, как негодующая на нее публика. Один раз им воньмут, потом умрут они и невоскреснут во веки. Но если мы признали бесполезность ценсуры, или паче её вред в царстве науки; то познаем обширную и беспредельную пользу вольности печатания.

Доказательства сему кажется ненужны. Если свободно всякому мыслить, и мысли свои объявлять всем беспрекословно, то естественно, что все, что будет придумано, изобретено, то будет известно; великое будет велико, истинна не затмится. Недерзнут правители народов удалиться от стези правды, и убоятся; ибо пути их, злость и ухищрение обнажатся. Вострепещет судия, подписывая неправедный приговор, и его раздерет. Устыдится власть имеющий, употреблять ее на удовлетворение только своих прихотей. Тайный грабеж назовется грабежем, прикрытое убийство, убийством. Убоятся все злые строгого взора истинны. Спокойствие будет действительное, ибо заквасу в нем небудет. Ныне поверхность только гладка, но ил на дне лежащий мутится, и тмит, прозрачность вод.

Прощаяся со мною, порицатель ценсуры дал мне небольшую тетрадку. Если, читатель ты нескучлив, то читай что перед тобою лежит. Если же бы случилось, что ты сам принадлежишь к ценсурному комитету, то загни лист, и скачи мимо.

Краткое повествование о произхождении ценсуры

Если мы скажем, и утвердим ясными доводами, что ценсура с Инквизициею принадлежат к одному корню; что учредители Инквизиции изобрели ценсуру, то есть рассмотрение приказное книг до издания их в свет; то мы хотя ничего нескажем нового, но из мрака протекших времен, извлечем, в добавок многим другим, ясное доказательство, что священнослужители были всегда изобретатели оков, которыми отягчался в разные времена разум человеческий, что они подстригали ему крылие, да необратит полет свой к величию и свободе.

Проходя протекшие времена и столетия, мы везде обретаем терзающие черты власти, везде зрим силу возникающую на истинну, иногда суеверие ополчающееся на суеверие. Народ Афинский, священнослужителями возбужденный, писания Протагоровы запретил, велел все списки оных собрать и сжечь. Не он ли в безумии своем, предал смерти, на незагладимое во веки себе поношение вочеловеченную истинну, Сократа. В Риме находим мы, больше примеров такового свирепствования. Тит Ливий повествует, что найденные во гробе Нумы писания были созжены повелением Сената. В разные времена случалося, что книги гадательные велено было относить к Претору. Светоний повествует, что Кесарь Август таковых книг велел сжечь до двух тысячь. Еще пример несообразности человеческого разума! Не уже ли запрещая суеверные писания, властители сии думали, что суеверие истребится? Каждому в особенности своей, воспрещали прибегнуть к гаданию, совершаемому, нередко на обуздание токмо мгновенное, грызущей скорби; оставляли явные и государственные гадания, Авгуров и Аруспициев. Но если бы во дни просвещения возмнили, книги учащие гаданию или суеверие проповедающие запрещать или жечь, не смешно ли бы было, что бы истинна приняла жезл гонения на суеверие? чтоб истинна искала на поражение заблуждения, опоры власти и меча, когда вид её один, есть наижесточайший бичь на заблуждение?

Но Кесарь Август не на гадания одни простер свои гонения, он велел сжечь книги Тита Лабиения. «Злодеи его, говорит Сенека ритор, изобрели для него сие нового рода наказание. Неслыханное дело и необычайное, казнь извлекать из учения. Но по счастию государства сие разумное свирепствование изобретено после Цицерона. Что быть бы могло, если бы Троеначальники за благо положили осудить разум Цицерона?» Но мучитель скоро отмстил за Лабиения тому, кто исходатайствовал созжение его сочинений. При жизни своей видел он, что и его сочинения преданы были огню.(*) «Незлому какому примеру тут следовано, говорит Сенека, его собственному. (**)» Даждь небо, что бы зло всегда обращалося на изобретателя его, и что бы воздвигший гонение на мысль, зрел всегда свои осмеянными, в поругании, и на истребление осужденными! Если мщение когда либо извинительно быть может, то разве сие.

Во времена народного правления, в Риме гонения такового рода обращалося только на суеверие, но при Императорах простерлось оно на все твердые мысли. Кремуций Корд, в истории своей назвал Кассия, дерзнувшого осмеять мучительство Августово на Лабиениевы сочинения, последним Римлянином. Римский Сенат, ползая пред Тиверием, велел во угождение ему, Кремуциеву книгу сжечь. Но многие с этой осталися списки. «Тем паче, говорит Тацит, смеяться можно над попечением тех, кои мечтают, что всемогуществом своим, могут истребить воспоминовение следующего поколения. Хотя

Примечание автора. (*) Сочинения Ария Монтана, издавшого в Нидерландах первой реестр запрещенным книгам, вмещены были в тот же реестр.

Примечание автора. (**) Кассий Север, друг Лабиения видя писании его в огне, скавал: теперь меня сжечь надлежит: ибо я их наизусть знаю. Сие подало случай при Августе к законоположению о поносительных сочинениях; которое по природному человеку обезьянству, принято в Англии и в других государствах. власть бешенствует на казнь рассудка, но свирепствованием своим себе устроила стыд и посрамление, им славу».

Неизбавилися созжения книги Иудейские при Антиохе Епифане Царе Сирском. Равной с ними подвержены были участи сочинения Христиан. Император Диоклитиан, книги священного писания велел предать созжению. Но Христианский закон одержав победу над мучительством, покорил самих мучителей, и ныне остается во свидетельство неложное, что гонение на мысли и мнения, нетокмо не в силах оные истребить, но укоренят их и распространят. Арнобий, справедливо востает противу такового гонения и мучительства. «Иные вещают, говорит он, полезно для государства, что бы Сенат истребить велел писания, в доказательство Христианского исповедания служащие, которые важность опровергают древния религии. Но запрещать писания, и обнародованное хотеть истребить неесть защищать богов, но бояться истинны свидетельствования». Но по распространении Христианского исповедания, священнослужители оного, толикоже стали злобны против писаний, которые были им противны и не в пользу. Недавно порицали строгость сию в язычниках, недавно почитали ее знаком недоверения к тому, что защищали, но скоро сами ополчилися всемогуществом. Греческие Императоры, занимаяся более церьковными прениями, нежели делами государственными, а потому управляемые священниками, воздвигли гонение на всех тех, кто деяния и учения Иисусовы понимал с ними различно. Таковое гонение распростерлося и на произведение рассудка и разума. Уже, мучитель Константин, Великим названный, следуя решению Никейского собора, предавшему Ариево учение проклятию, запретил его книги, осудил их на созжение, а того, кто оные книги иметь будет, на смерть. Император Феодосий II проклятые книги Нестория велел все собрать и предать огню. На Халкидонском соборе то же положено о писаниях Евтихия. В Пандектах Юстиниановых сохранены некоторые таковые решения. Несмысленные! неведали, что истребляя превратное или глупое истолкование Христианского учения, и запрещая разуму трудитися в исследовании каких либо мнений, они остановляли его шествие; у истины отнимали сильную опору, различие мнений, прения, и невозбранное мыслей своих изречение. Кто может за то поручиться, что Несторий, Арий, Евтихий и другие Еретики, быть бы могли предшественниками Лутера, и если бы вселенские соборы небыли созваны, что бы Декарт родиться мог десять столетий прежде? Какой шаг вспять сделан ко тьме и невежеству!

По разрушении Римские Империи, монахи в Европе были хранители учености и науки. Но никто у них не оспоривал свободы писать, что они желали. В 768 году Амвросий Оперт монах Бенедиктинской, посылая толкование свое на Апокалипсис, к Папе Стефану III, и прося дозволения о продолжении своего труда и о издании его в свет, говорит: что он первой из писателей просит такового дозволения. «Но да неизчезнет, продолжает он, свобода в писании, для того, что уничижение поклонилося непринужденно». Собор Санский в 1140 году осудил мнения Абелардовы, а Папа сочинения его велел сжечь.

Но ни в Греции ни в Риме, ни где примера ненаходим, что бы избран был судия мысли, что бы кто дерзнул сказать, у меня просите дозволения, если уста ваши отверзать хотите на велеречие; у нас клеймится разум, науки и просвещение и все что без нашего клейма явится в свет, объявляем за ранее, глупым, мерзским, негодным. Таковое постыдное изобретение предоставлено было Християнскому священству, и ценсура была современна Инквизиции.

Нередко проходя историю, находим разум суеверию, изобретения наиполезнейшие современниками грубейшему невежеству. В то время, как боязливое недоверие к вещи утверждаемой, побудило монахов учредить ценсуру, и мысль истреблять в её рождении, в то самое время дерзал Колумб в неизвестность морей на искание Америки; Кеплер предузнавал бытие притяжательной в природе силы, Нютоном доказанной; в то же время родился, начертавший в пространстве путь небесным телесам, Коперник. Но к вящшему сожалению о жребии человеческого умствования скажем, что мысль великая рождала иногда невежество. Книгопечатание родило ценсуру; разум философский в XVIII столетии, произвел Иллуминатов.

В 1479 году находим, древнейшее доселе известное дозволение на печатание книги. На конце книги под заглавием: «Знай сам себя», печатанной в 1480 году присоединено следующее: мы Морфей Жирардо, божиим милосердием, Патриарх Венецианский, первенствующий в Далматии, по прочтении вышеписанных Господ, свидетельствующих о вышеписанном творении, и по таковому же оного заключению и присоединенному доверению, так же свидетельствуем, что книга сия православна и богобоязлива. Древнейший монумент ценсуры, но недревнейший безумия!

Древнейшее о ценсуре узаконение, доселе известное, находим в 1486 году, изданное в самом том городе, где изобретено книгопечатание. Предузнавали монашеские правления, что оно будет орудием сокрушения их власти, что оно ускорит развержение общого рассудка, и могущество на мнении, а не на пользе общей основанное, в книгопечатании обрящет свою кончину. Да позволят нам здесь присовокупить памятник, ныне еще существующий на пагубу мысли и на посрамление просвещения.

Указ о неиздании книг греческих, латинских и пр. на народном языке, без предварительного ученых удостоения 1486 года. (*) {(*) Кодекс дипломатический изданный Гуденом. Том IV.}

Бертольд, божиею милостию, святые Маинцкие Епархии Архиепископ, в Германии Архиканцелер и Курфирст. Хотя для приобретения человеческого учения чрез божественное печатания искуство, возможно с изобилием и свободнее получать книги до разных наук касающияся; но до сведения нашего дошло, что некоторые люди, побуждаемые суетные славы или богатства желанием, искуство сие употребляют во зло, и данное для научения в житии человеческом, обращают на пагубу и злоречие.

Мы видели книги до священных должностей и обрядов исповедания нашего касающияся, переведенные с Латинского на Немецкой язык, и неблагопристойно для святого закона в руках простого народа обращающияся, чтож сказать наконец о предписаниях святых правил и законоположений; хотя они людьми искусными в законоучении, людьми мудрейшими и красноречивейшими, писаны разумно и тщательно, но наука сама по себе толико затруднительна, что красноречивейшого и ученейшого человека едва на эту достаточна целая жизнь. Некоторые глупые, дерзновенные и невежды, попускаются переводить на общий язык таковые книги. Многие ученые люди читая переводы сии, признаются, что ради великой несвойственности и худого употребления слов, они непонятнее подлинников. Что же скажем о сочинениях до других наук касающихся, в которые часто вмешивают ложное, надписывают ложными названиями, и тем паче славнейшим писателям приписывают свои вымыслы, чем более находится покупщиков.

Да вещают таковые переводчики, если возлюбляют истинну, с каким бы намерением то ниделали, с добрым или худым, до того нет нужды; да вещают, Немецкий язык удобен ли к преложению на этой того, что Греческие и Латинские изящные писатели, о вышних размышлениях Христианского исповедания и о науках писали, точнейше и разумнейше? Признаться надлежит, скудости ради своей, язык наш на сказанное недостаточен весьма, и нужно для того, что бы они неизвестные имена вещам, в мозгу своем сооружали; или если употребят древния, то испортят истинный смысл; чего наипаче опасаемся в писаниях священных в рассуждении их важности. Ибо грубым и неученым людям, и женскому полу, в руки которых попадутся книги священные, кто покажет истинный сглысл? Рассмотри святого Евангелия строки, или послания Апостола Павла, всяк разумный признается, что много в них прибавлений и исправлений писцовых.

Сказанное нами довольно известно. Что же помыслим о том, что в писателях Кафолические церкви находится зависящее от строжайшого рассмотрения? Многое в пример поставить можем, но для сего намерения довольно уже нами сказанного.

Понеже начало сего искуства, в славном нашем граде Маинце, скажем истинным словом, божественно явилося, и ныне в оном исправленно и обогащенно пребывает; то справедливо, что бы мы в защиту нашу приняли важность сего искуства. Ибо должность наша есть, сохранять святые писания в нерастленной непорочности. Сказав таким образом, о заблуждениях и о продерзостях, людей наглых и злодеев, желая елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предъупредить и наложить узду, всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным, и вне пределов оные торгующим, какого бы они звания и состояния ни были; сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение в какой бы науке, художестве или знании ни было, с Греческого, Латинского, или другого языка переводимо небыло на Немецкой язык, или уже переведенное, с переменою токмо заглавия, или чего другого, небыло раздаваемо или продаваемо, явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печати до издания в свет, небудет иметь, отверстого дозволения на печатание, или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных Докторов и Магистров университетских, а именно: во граде нашем Маинце, от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте Докторов и Магистров. В городе же Франкфурте, если таковые на продажу изданные книги, небудут смотрены и утверждены почтенным и нам любезным одним богословии Магистром и одним или двумя Докторами и Лиценциатами, которые от думы оного города, на годовом жалованье содержимы быть имеют.

Если кто сие наше попечительное постановление презрит, или против такового нашего указа, подаст совет, помощь или благоприятство, своим лицем или посторонним; тем самым подвергает себя осуждению на проклятие; да сверьх того лишен быть имеет тех книг, и заплатит сто золотых гульденов пени в казну нашу. И сего решения, никто без особого повеления, да нарушить недерзает. Дано в замке С. Мартына, во граде нашем Майнце, с приложением печати нашей. Месяца Януария, в четвертый день 1486 года.

Его же о предъидущем, каким образом отправлять ценсуру. Лета 1486 Бертольд и пр. Почтеннейшим ученейшим и любезнейшим нам во Христе И. Бертраму богословии, А. Дидриху законоучения, Ф. де Мешеде врачевания Докторам и А. Елеру словесности Магистру, здравие и к нижеписанному прилежание.

Известившись о соблазнах и подлогах, от некоторых в науках переводчиков и книгопечатников произшедших, и желая оным предварить, и заградить путь по возможности, повелеваем, да никто в Епархии и области нашей, недерзает переводить книги на Немецкой язык, печатать или печатные раздавать, доколе таковые сочинения или книги, в городе нашем Майнце, небудут рассмотрены вами, и касательно до самой вещи, доколе небудут в переводе и для продажи вами утверждены, согласно с выше объявленным указом.

Надеяся твердо на ваше благоразумие и осторожность, мы вам поручаем: когда назначаемые к переводу, печатанию или продаже сочинении или книги, к нам принесены будут, то вы рассмотрите их содержание, и если нелегко можно дать им истинной смысл, или могут возродить заблуждения и соблазны, или оскорбить целомудрие, то оные отвергните; те которые вы отпустите свободными, имеете вы подписать своеручно, а именно на конце двое от вас; дабы тем виднее было, что те книги вами смотрены и утверждены. Богу нашему и Государству любезную и полезную должность отправляйте. Дан в замке С. Мартына. 10 Януария 1426 года.

Рассматривая сие новое по тогдашнему времени законоположение, находим, что оно клонилося более на запрещение, что бы мало было книг печатано на Немецком языке, или другими словами, что бы народ пребывал всегда в невежестве. На сочинения на Латинском языке писанные, ценсура кажется нераспространялася. Ибо те, которые были сведущи в языке Латинском, казалось, были уже ограждены от заблуждения, ему неприступны, и что читали, понимали ясно и некриво. (*) И так священники хотели, что бы одни причастники их власти, были просвещенны, что бы народ науку почитал божественного происхождения, превыше его понятия, и несмел бы оные коснуться. И так изобретенное на заключение истинны и просвещения в теснейшие пределы, изобретенное недоверяющею властию ко своему могуществу, изобретенное на продолжение невежества и мрака, ныне во дни наук и любомудрия, когда разум отряс несродные ему путы суеверия, когда истинна блистает столично паче и паче, когда источник учения протекает до дальнейших отраслей общества, когда старания правительств стремятся на истребление заблуждений, и на отверстие беспреткновенных путей рассудку к истинне; постыдное монашеское

Примечание автора. (*) Сравнить с ними можно, дозволение иметь книги иностранные всякого рода, и запрещение таковых же на языке народном. изобретение трепещущей власти, принято ныне по всеместно, укоренено и благою приемлется преградою блуждению. Неистовые! осмотритесь, вы стяжаете превратностию дать истинне опору, вы заблуждением хотите просвещать народы. Блюдитеся убо, да невозродится тьма. Какая вам польза, что властвовати будете над невеждами, тем паче загрубелыми, что не от недостатка пособий к просвещению, невежды пребыли в невежестве природы, или паче в естественной простоте, но зделав уже шаг к просвещению, остановлены в шествии и обращены вспять, во тьму гонимы? Какая в том вам польза боротися самим с собою, и исторгать шуйцею, что десницею насадили? Воззрите на веселящееся о сем священство. Вы заранее уже ему служите. Прострите тьму и почувствуйте на себе оковы, если невсегда оковы священного суеверия, то суеверия политического, нестоль хотя смешного, но столь же пагубного.

По счастию однако же общества, что неизгнали из областей ваших книгопечатание. Яко древо во всегдашней весне насажденное, нетеряет своей зелености, тако орудия книгопечатания, остановлены могут быть в действии, но неразрушены. Папы уразумев опасность их власти, от свободы печатания родиться могущей, неукоснили законоположить о ценсуре; и сие положение прияло силу общого закона на бывшем вскоре потом соборе в Риме. Священный Тиверий, Папа Александр VI, первый из Пап законоположил о ценсуре в 1507 году. Сам согбенный под всеми злодеяниями, неустыдился пещися о непорочности исповедания Христианского. Но власть когда краснела! Буллу свою начинает он жалобою на диавола, которой куколь сеет во пшенице, и говорит: «Узнав, что посредством сказанного искуства, многие книги и сочинения в разных частях света, наипаче в Кельне, Майнце, Триере, Магдебурге напечатанные, содержат в себе разные заблуждения, учения пагубные, Христианскому закону, враждебные, и ныне еще в некоторых местах печатаются, желая без отлагательства предварить сей ненавистной язве всем и каждому сказанного искуства печатникам и к ним принадлежащим, и всем кто в печатном деле обращается в помянутых областях, под наказанием проклятия и денежные пени, определяемой и взыскиваемой почтенными братиями нашими, Кельнским, Маинцким, Трирским и Магдебургским Архиепископами или их наместниками в областях их, в пользу Апостольской камеры; Апостольскою властию наистрожайше запрещаем, что бы недерзали книг, сочинений или писаний, печатать или отдавать в печать без доклада вышесказанным Архиепископам или Наместникам, и без их особливого и точного безденежно испрошенного дозволения; их же совесть обременяем, да прежде нежели дадут таковое дозволение, назначенное к печатанию прилежно рассмотрят, или чрез ученых и православных велят рассмотреть, и да прилежно пекутся, что бы небыло печатано противного вере православной, безбожное и соблазн производящего». А дабы прежния книги, не соделали более нещастий, то велено было рассмотреть все о книгах реестры, и все печатные книги, а которые что либо содержали противное Кафолическому исповеданию, те сжечь.

О! вы ценсуру учреждающие, воспомните, что можете сравниться с Папою Александром VI и устыдитеся.

В 1515 году Латеранский Собор о ценсуре положил, чтобы никакая книга небыла печатана, без утверждения священства.

Из предъидущого видели мы, что ценсура изобретена священством, и ему была единственно присвоена. Сопровождаемая проклятием и денежным взысканием, справедливо в тогдашнее время казаться могла ужасною, нарушителю изданых о ней Законоположений. Но опровержение Лутером власти Папской, отделение разных исповеданий от Римские церькви, прения различных властей в продолжение тридесятилетней войны, произвели много книг, которые явилися в свет без обыкновенного клейма ценсуры. Везде однако же духовенство, присвояло себе право производить ценсуру над изданиями; и когда в 1650 году, учреждена была во Франции ценсура гражданская, то богословской Факультет Парижского Университета, новому установлению противуречил, ссылаяся, что двести лет он пользовался сим правом.

Скоро по введении (*) книгопечатания в Англии учреждена ценсура. Звездная палата, неменьше ужасная в свое время

Примечание автора. (*) Виллиам Какстон Лондонской купец, завел в Англии книгопечатницу при Едуарде VI в 1474 году. Первая книга, печатанная на Аглинском языке, была Рассуждение, о шашечной игре, переведенное с Французского языка. Вторая, Собрание речений и слов философов, переведенное Лордом Риверсом. в Англии, как в Испании Инквизиция, или в России Тайная Канцелярия, определила число печатников и печатных станов; учредила освобождателя, без дозволения которого ничего печатать несмели. Жестокости её, против писавших о правительстве, нещетны, и история её оными наполнена. И так, если в Англии суеверие духовное, не в силах было наложить на разум тяжкую узду ценсуры, возложена она суеверием политическим. Но то и другое пеклися, да власть будет всецела, да очи просвещения, покрыты всегда пребудут туманом обаяния, и да насилие царствует на щет рассудка.

Со смертью Графа Страфорда рушилась звездная палата; но ни уничтожение сего, ни судебная казнь Карла I, немогли утвердить в Англии вольности книгопечатания. Долгой Парлиамент возобновил прежния положения против её зделанные. При Карле II и при Якове I, они паки возобновлены. Даже по совершении премены в 1692 году узаконение сие подтверждено, но на два только года. Скончавшись, в 1694 году, вольность печатания утверждена в Англии совершенно, и ценсура зевнув в последней раз, издохла. (*)

Американские правительства, приняли свободу печатания между первейшими законоположениями, вольность гражданскую утверждающими. Пенсильванская область в основательном своем законоположении, в главе I, в предложительном объявлении прав жителей Пенсильванских, в 12 статье говорит: «народ имеет право говорить, писать и обнародовать свои мнения; следовательно свобода печатания никогда не долженствует быть затрудняема». В главе 2, о образе правления, в отделении 35: «печатание да будет свободно для всех, кто хощет исследовать, положения законодательного собрания, или другой отрасли правления». В проект о образе правления в Пенсильванском государстве, напечатанном дабы жители оного могли сообщать свои примечания в 1776 году в Июле. Отделение 35. «Свобода печатания, отверста да будет всем желающим исследовать законодательное правительство, и общее собрание да некоснется оные ни каким положением. Ни какой книгопечатник, да непотребуется

Примечание автора. (*) В Дании вольное книгопечатание было мгновенно. Стихи Вольтеровы на сей случай к Датскому Королю во свидетельство осталися, что похвалою, даже мудрому законоположению, спешить ненадлежит. к суду за то, что издал в свет примечания, ценения, наблюдения о поступках общого собрания, о разных частях правления, о делах общих или о поведении служащих, поколику оное касается до исполнения их должностей». Делаварское Государство в объявлении изъяснительном прав, в 23 статье говорит: «Свобода печатания, да сохраняема будет ненарушимо». Мариландское Государство, в 38 статье теми же словами объясняется. Виргинское, в 14 статье говорит сими словами: «Свобода печатания есть наивеличайшая защита свободы государственной».

Книгопечатание, до перемены 1789 года, во Франции последовавшей, нигде толико стесняемо небыло, как в сем государстве. Стоглазный Арг, сторучный Бриарей, Парижская полиция свирепствовала против писаний и писателей. В Бастильских темницах, томилися нещастные, дерзнувшие охуждать, хищность Министров и их распутство. Если бы язык французский, небыл толико употребителен в Европе, небыл бы всеобщим, то Франция стеня под бичем ценсуры, недостигла бы до того величие в мыслях, какое явили многие её писатели. Но общее употребление французского языка побудило завести в Голандии, Англии Швейцарии и Немецкой земле книгопечатницы, и всё, что явиться недерзало во Франции, свободно обнародовано было в других местах. Тако сила кичася своими мышцами, осмеяна была и неужасна; тако свирепства пенящиеся челюсти праздны оставалися, и слово твердое ускользало от них непоглощенно.

Но дивись несообразности разума человеческого. Ныне, когда во Франции все твердят о вольности, когда необузданность и безначалие дошли до края возможного, ценсура во Франции неуничтожена. И хотя всё там печатается ныне невозбранно, но тайным образом. Мы недавно читали, да восплачут Французы о участи своей, и с ними человечество! мы читали недавно, что народное собрание, толико же поступая самодержавно, как доселе их Государь, насильственно взяли печатную книгу, и сочинителя этой отдали под суд, за то, что дерзнул писать против народного собрания. Лафает был исполнителем сего приговора. О Франция! ты еще хождаеш близ Бастильских пропастей.

Размножение книгопечатниц в Немецкой земле, сокрывая от власти орудия оных, отъемлет у нее возможность свирепствовать против рассудка и просвещения. Малые Немецкие правления, хотя вольности книгопечания, стараются положить преграду, но безъуспешно. Векерлин, хотя мстящею властию, посажен был под стражу, но Седое Чудовище осталося у всех в руках. Покойной Фридрих II Король Пруской, в землях своих печатание зделал почти свободным; некаким либо законоположением, но дозволением токмо, и образом своих мыслей. Чему дивится, что он неуничтожил ценсуры; он был самодержец, коего любезнейшая страсть была всесилие. Но воздержись от смеха. — Он узнал, что указы им изданные, некто намерен был собрав напечатать. Он и к оным приставил двух ценсоров, или правильнее сказать браковщиков. О властвование! о всесилие! ты мышцам своим недоверяеш. Ты боишся собственного своего обвинения, боишся, что бы язык твой тебя непосрамил, чтобы рука твоя тебя незаушила! — Но какое добро сии насильствованные ценсоры произвести могли? Не добро, но вред. Скрыли они от глаз потомства нелепое какое либо законоположение, которое на суд будущей, власть оставить стыдилась; которое оставшися явным, было бы может быть уздою власти, да недерзает на уродливое. Император Иосиф II рушил от части преграду просвещения, которая в Австрийских наследных владениях, в царствование Марии Терезии, тяготила рассудок; но немог он стрясти с себя бремени предразсуждений, и предлинное издал о ценсуре наставление. Если должно его хвалить за то, что невозбранял опорочивать свои решения, находить в поведении его недостатки, и таковые порицания издавать в печати; но похулим его за то, что на свободе в изъяснении мыслей, он оставил узду. Сколь легко употребить можно эту во зло!...(*) Чему дивиться, скажем и теперь как прежде: Он был Царь. Скажи же, в чьей голове может быть больше несообразностей если не в Царской?

В России... Что в России с ценсурою произходило, узнаете в другое время. А теперь не производя ценсуры над почтовыми лошадьми, я поспешно отправился в путь.

Примечание автора. (*) В новейших известиях читаем, что наследник Иосифа II, намерен возобновить ценсурную комисию, предместником его уничтоженною.