Тверь

Стихотворство у нас, говорил товарищь мой трактирного обеда, в разных смыслах как оно приемлется далеко еще отстоит величие. Поезия было пробудилась, но ныне паки дремлет, а стихосложение шагнуло один раз и стало в пень.

Ломоносов уразумев смешное в Польском одеянии наших стихов, снял с них несродное им полукафтанье. Подав хорошие примеры новых стихов, надел на последователей своих узду великого примера, и никто доселе отшатнуться от него недерзнул. По нещастию случилося, что Сумароков в то же время был; и был отменной стихотворец. Он употреблял стихи по примеру Ломоносова, и ныне все в след за ними, невоображают, что бы другие стихи быть могли, как Ямбы, как такие, какими писали сии оба знаменитые мужи. Хотя оба сии стихотворцы преподавали правила других стихосложений, а Сумароков и во всех родах оставил примеры, но они столь маловажны, что ни от кого подражания незаслужили. Если бы Ломоносов преложил Иова, или псалмопевца Дактилями или если бы Сумароков, Семиру или Дмитрия написал Хореями, то и Херасков вздумал бы, что можно писать другими стихами опричь Ямбов, и более бы славы в осмилетнем своем приобрел труде, описав взятие Казани, свойственным Епопеи стихосложением. Недивлюсь, что древней треух на Виргилия надет Ломоносовским покроем; но желал бы я, чтобы Омир между нами не в Ямбах явился, но в стихах, подобных его, Ексаметрах, и Костров хотя не стихотворец а переводчик, сделал бы Епоху в нашем стихосложении ускорив шествие самой Поезии целым поколением.

Но не одни Ломоносов и Сумароков, остановили Российское стихосложение. Неутомимой возовик Тредиаковский, немало к тому способствовал своею Телемахидою. Теперь дать пример нового стихосложения очень трудно, ибо примеры в добром и худом стихосложении, глубокий пустили корень. Парнасс окружен Ямбами, и Рифмы стоят везде на карауле. Кто бы ни задумал писать Дактилями, тому тот час Тредияковского приставят дядькою, и прекраснейшее дитя долго казаться будет уродом, доколе неродится Мильтона, Шекеспира или Вольтера. Тогда и Тредияковского выроют из порозшей мхом забвения могилы, в Телемахиде найдутся добрые стихи, и будут в пример поставляемы.

Долго благой перемене в стихосложении препятствовать будет привыкшее ухо ко краесловию. Слышав долгое время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно. Таково оно и будет, доколе Французкой язык будет в России, больше других языков в употреблении. Чувства наши, как гибкое и молодое дерево, можно выростить прямо и криво, по произволению. Сверх же того в стихотворении так, как и во всех вещах, может господствовать мода и, если она хотя несколько имеет в себе естественного, то принята будет без прекословия. Но все модное мгновенно; а особливо в стихотворстве. Блеск наружный может заржаветь, но истинная красота непоблекнет никогда. Омир, Виргилий, Мильтон, Расин, Волтер, Шекеспир, Тассо и многие другие, читаны будут доколе неистребится род человеческий.

Излишним почитаю я беседовать с вами, о разных стихах Российскому языку свойственных. Что такое Ямб, Хорей, Дактиль, или Анапест, всяк знает, если немного кто разумеет правила стихосложения. Но то бы было неизлишнее, если бы я мог дать примеры в разных родах достаточные. Но силы мои и разумение коротки. Если совет мой может что либо сделать, то я бы сказал, что Российское стихотворство, да и сам Российской язык гораздо обогатились бы, если бы переводы стихотворных сочинений делали невсегда Ямбами. Гораздо бы Епической поеме свойственнее было, если бы перевод Генриады небыл в Ямбах, а Ямбы некраесловные хуже прозы.

Все вышесказанное изрек пирной мой товарищь, одним духом и с толикою поворотливостию языка, что я неуспел ни чего ему сказать на возражение, хотя много кой чего имел на защищение, Ямбов и всех тех, которые ими писали.

Я и сам, продолжал он заразительному последовал примеру, и сочинял стихи Ямбами, но то были оды. Вот остаток одной из них, все прочие сгорели в огне; да и оставшуюся таже ожидает участь, как и сосестр её постигшая. В Москве нехотели ее напечатать, по двум причинам, первая, что смысл в стихах неясен, и много стихов топорной работы, другая, что предмет стихов несвойствен нашей земле. Я еду теперь в Петербург, просить о издании её в свет, ласкаяся яко нежной отец своего дитяти, что ради последней причины, для коей ее в Москве печатать нехотели, снисходительно возрят на первую. Если вам не в тягость будет, прочесть некоторые строфы, сказал он мне подавая бумагу. — Я ее развернул и читал следующее. Вольность... Ода... За одно название отказали мне издание сих стихов. Но я очень помню, что в Наказе о сочинении нового уложения, говоря о вольности, сказано: «вольностию должно называть то, что все одинаковым повинуются законам». Следственно о вольности у нас говорить вместно.

Строфа 1

О! дар небес благословенный, Источник всех великих дел; О! вольность, вольность, дар бесценный! Позволь, чтоб раб тебя воспел. Исполни сердце твоим жаром, В нем сильных мышц твоих ударом, Во свет, рабства тьму, претвори Да Брут и Телль, еще проснутся, Седяй во власти, да смятутся От гласа твоего Цари.

Сию строфу обвинили для двух причин, за стих, «во свет рабства тьму претвори». Он очень туг и труден на изречение ради частого повторения буквы Т, и ради соития частого согласных букв, «бства тьму претв.» на десять согласных три гласных, а на Российском языке толико же можно писать сладостно, как и на Италианском... Согласен... хотя иные почитали стих сей удачным находя в негладкости стиха изобразительное выражение трудности самого действия... Но вот другой, «да смятутся от гласа твоего Цари». Желать смятения Царю, есть то же, что желать ему зла; следовательно... Но я нехочу вам наскучить всеми примечаниями,на стихи мои сделанными. Многие признаюсь из них были справедливы. Позвольте что бы я вашим был чтецом.

Строфа 2

Я в свет исшел, и ты сомною...

Сию строфу пройдем мимо. Вот ее содержанье:

Человек во всем от рождения свободен...

Строфа 3

Но чтож претит моей свободе, Желаньям зрю везде предел; Возникла обща власть в народе, Соборной всех властей удел. Ей общество во всем послушно, Повсюду с ней единодушно. Для пользы общей нет препон. Во власти всех своей зрю долю, Свою творю, творя всех волю: Вот что есть в обществе закон.

Строфа 4

В средине злачные долины, Среди тягченных жатвой нив, Где нежны процветают крины, Средь мирных под сеньми олив. Пароска мармора белее, Яснейша дня лучей светлее, Стоит прозрачный всюду храм. Там жертва лжива некурится, Там надьпись пламенная зрится: «Конец, невинности бедам».

Строфа 5

Оливной ветвию веньчанно, На твердом камени седяй; Безжалостно и хладнонравно, Глухое божество...

И пр. изображается закон в виде божества во храме, коего стражи суть истина и правосудие.

Строфа 6

Возводит строгие зеницы, Льет радость, трепет, вкруг себя; Равно на все взирает лицы, Ни ненавидя, ни любя. Он лести чужд, лицеприятства, Породы, знатности, богатства, Гнушаясь жертвенные тли; Родства незнает, не приязьни Равно делит и мзду, и казни; Он образ божий на земли.

Строфа 7

И се чудовище ужасно, Как гидра, сто имея глав, Умильно и в слезах всечасно, Но полны челюсти отрав. Земнья власти попирает, Главою неба досязает Его отчизна там гласит. Призраки, тьму повсюду сеет Обманывать и льстить умеет, И слепо верить всем велит.

Строфа 8

Покрывши разум темнотою, И всюду вея ползкий яд;...

Изображение священного суеверия, отъемлющого у человека чувствительность, влекущее его в ярем порабощения и заблуждения во броню его облекшее:

Бояться истинны велел...

Власть называет оное, изветом божества; рассудок обманом.

Строфа 9

Возрим мы в области обширны, Где тусклой трон стоит рабства;

В мире и тишине суеверие священное и политическое, подкрепляя друг друга,

Союзно общество гнетут. Одно сковать рассудок тщится, Другое волю стерть стремится; На пользу общую рекут.

Строфа 10

Покоя рабского под сенью, Плодов златых невозростет; Где все ума претит стремленью, Великость там непрозябет.

И все злые следствия рабства, как то беспечность леность, коварство, голод и пр.

Строфа 11

Чело надменное вознесши, Схватив железный скипетр, Царь, На громном троне, властно севши, В народе зрит лиш подлу тварь. Живот и смерть в руке имея: «По воле, рек, щажу злодея, «Я властию могу дарить; «Где я смеюсь, там все смеется; «Нахмурюсь грозно, все смятется. «Живеш тогда, велю коль жить».

Строфа 12

И мы внимаем хладнокровно...

... Как, алчной змий, ругаяся всем, отравляет, дни веселия и утех. Но хотя во круг твоего престола все стоят преклонше колена; трепещи, се мститель грядет, прорицая вольность...

Строфа 13

Возникнет рать повсюду бранна, Надежда всех вооружит; В крови мучителя венчанна, Омыть свой стыд уж всяк спешит. Мечь остр, я зрю везде сверкает; В различных видах смерть летает; Над гордою главой паря. Ликуйте склепанны народы; Се право мщенное природы На плаху возвело царя,

Строфа 14

И нощи се завесу лживой, Со треском мощно разодрав, Кичливой власти и строптивой, Огромной истукан поправ; Сковав сторучна исполина, Влечет его, как гражданина, К престолу, где народ воссел: «Преступник власти мною данной! «Вещай злодей, мною венчанной, «Против меня восстать как смел?

Строфа 15

«Тебя облек я во порфиру «Равенство в обществе блюсти, «Вдовицу призирать и сиру, «От бед невинность чтоб спасти, «Отцем ей быть, чадолюбивым; «Но мстителем непримиримым, «Пороку, лже и клевете; «Заслуги честью награждати, «Устройством зло предъупреждати, «Хранити нравы в чистоте.

Строфа 16

Покрыл я море кораблями...

Дал способ к приобретению богатств и благоденствия. Желал я что бы земледелец небыл пленник на своей ниве, и тебя бы благословлял...

Строфа 17

«Своих кровей я безъпощады «Гремящую воздвигнул рать; «Я медны изваял громады, «Злодеев внешних чтоб карать. «Тебе велел повиноваться «С тобою к славе устремляться. «Для пользы всех, мне можно все. «Земные недра раздираю, «Металл блестящий извлекаю, «На украшение твое.

Строфа 18

«Но ты забыв мне клятву данну, «Забыв, что я избрал тебя; «Себе в утеху быть венчанну «Возмнил, что ты господь, не я; «Мечем мои расторг уставы; «Безгласными поверг все правы, «Стыдиться истинне велел. «Расчистил мерзостям дорогу, «Взывать стал не ко мне но к богу, «А мной гнушаться восхотел.

Строфа 19

«Кровавым потом доставая «Плод, кой я в пищу насадил, «С тобою крохи разделяя, «Своей натуги нещадил; «Тебе сокровищей всех мало! «На чтож скажи их недостало, «Что рубище с меня сорвал?

«Дарить любимца полна лести! «Жену чуждающуся чести! «Иль злато богом ты признал?

Строфа 20

«В отличность знак изобретенный «Ты начал наглости дарить; «В злодея меч мой изощренный, «Ты стал невинности сулить; «Сгружденные полки в защиту, «На брань ведеш ли знамениту, «За человечество карать? «В кровавых борешся долинах, «Дабы упившися в Афинах, «Ирой, зевав, могли сказать.

Строфа 21

«Злодей злодеев всех лютейший...

Ты все совокупил злодеяния, и жало свое в меня устремил...

Умри, умри же ты сто крат». Народ вещал...

Строфа 22

Великий муж, коварства полный, Ханьжа, и льстец, и святотать! Един ты, в свет столь благотворный Пример великий, мог подать. Я чту Кромвель в тебе злодея, Что власть в руке своей имея, Ты твердь свободы сокрушил. Но научил ты в род и роды, Как могут мстить себя народы, Ты Карла, на суде, казнил...

Строфа 23

И се глас вольности раздается во все концы...

На вече весь течет народ; Престол чугунный разрушает, Самсон как древле сотрясает,

Исполненный коварств чертог. Законом строит твердь природы. Велик, велик, ты дух свободы, Зиждителей, как сам есть бог!

Строфа 24

В следующих одиннадцати строфах, заключается описание царства свободы, и действия её; то есть сохранность, спокойствие, благоденствие, величие...

Строфа 34

Но страсти изощряя злобу...

Превращают спокойствие граждан в пагубу...

Отца на сына воздвигают, Союзы брачны раздирают,

И все следствия безмерного желания властвовати...

Строфа 35, 36, 37

Описание пагубных следствий роскоши. Междоусобий. Гражданская брань. Марий, Сулла, Август...

Тревожну вольность усыпил. Чугунный скипетр обвил цветами... следствие того, порабощение...

Строфа 38, 39

Таков есть закон природы; из мучительства рождается вольность, из вольности рабство...

Строфа 40

Начто сему дивиться, и человек родится на то что бы умереть... Следующие 8 строф содержат прорицания о будущем жребии отечества, которое разделится на части, и тем скорее чем будет пространнее. Но время еще непришло. Когда же оно наступит, тогда

Встрещат заклепы тяжкой ночи.

Упругая власть при издыхании приставит стражу к слову, и соберет все свои силы, дабы последним махом раздавить возникающую вольность...

Строфа 49

Но человечество возревет в оковах, и направляемое надеждою свободы, и неистребимым природы правом, двинется... И власть приведена будет в трепе г. Тогда всех сил сложение, тогда тяжелая власть,

Развеется в одно мгновенье. О день избраннейший всех дней!

Строфа 50

Мне слышится уж глас природы, Начальный глас, глас божества.

Мрачная твердь позыбнулась, и вольность воссияла.

Вот и конец, сказал мне новомодной стихотворец. — Я очень тому порадовался, и хотел было ему сказать, может быть неприятное на стихи его возражение, но колокольчик возвестил мне, что в дороге складнее поспешать на почтовых клячах, нежели карапкаться на пегаса, когда он с норовом.