Медное

«Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла, ой люли, люли, люли, люли»... Хоровод молодых баб и девок — пляшут — подойдем по ближе, говорил я сам себе, развертывая найденные бумаги моего приятеля. — Но я читал следующее. Не мог дойти до хоровода. Уши мои задернулись печалию, и радостный глас нехитростного веселия, до сердца моего не проник. О мой друг! где бы ты ни был, внемли, и суди.

Каждую неделю два раза, вся Российская Империя извещается, что H: H: или Б: Б: в несостоянии или нехочет платить того, что занял, или взял, или чего от него требуют. Занятое либо проиграно, проезжено, прожито, проедено, пропито, про... или раздарено, потеряно в огне, или воде, или Н: Н: или Б: Б: другими какими либо случаями вошел в долг или под взыскание. То и другое на равне в ведомостях приемлется. — Публикуется — «Сего... дня по полуночи в 10 часов, по определению уездного суда, или городового магистрата, продаваться будет с публичного торга отставного капитана Г... недвижимое имение, дом состоящей в... части, под Но... и при нем, шесть душ мужеского и женского полу; продажа будет при оном доме. Желающие могут осмотреть заблаговремянно».

На дешевое охотников всегда много. Наступил день и час продажи. Покупщики съезжаются. В зале где оная производится, стоят неподвижны, на продажу осужденные. Старик лет в 75, опершись на вязовой дубинке, жаждет угодать, кому судьба его отдаст в руки, кто закроет его глаза. С отцем господина своего он был в Крымском походе, при Федмаршале Минихе; в Франкфуртскую баталию он раненого своего господина, унес на плечах из строю. Возвратясь домой был дядькою своего молодого барина. Во младенчестве, он спас его от утопления, бросясь за ним в реку, куда сей упал переежжая на пороме, и с опасностию своей жизни, спас его. В юношестве выкупил его из тюрьмы, куда посажен был задолги, в бытность свою в гвардии унтер офицером. — Старуха 80 лет; жена его, была кормилицею матери своего молодого барина; его была нянькою, и имела надзирание за домом, досамого того часа, как выведена на сие торжище. Во все время службы своей, ничего у господ своих неутратила,ни чем непокорыстовалась, никогда нелгала, а если иногда им досадила, то разве своим праводушием. — Женщина лет в 40 вдова, кормилица молодого своего барина. И до днесь чувствует она еще к нему некоторую нежность. В жилах его льется её кровь. Она ему вторая мать, и ей он более животом своим обязан, нежели своей природной матери — Сия зачала его в веселии, о младенчестве его нерадела. Кормилица и нянька его были его воспитанницы. Они с ним расстаются как с сыном. — Молодица 18 лет дочь её и внучка стариков. Зверь лютый, чудовище, изверг! Посмотри на нее, посмотри на румяные её ланиты, на слезы лиющияся из её прелестных очей. Не ты ли, невозмогши прельщением и обещаниями уловить её невинности, ни устрашить её непоколебимости угрозами и казнию, на конец употребил обман, обвенчав ее за спутника твоих мерзостей, и в виде его насладился веселием, которого она делить с тобой гнушалася. Она узнала обман твой. Венчанной с нею некоснулся более её ложа и ты лишен став твоей утехи, употребил насилие. Четыре злодея, исполнители твоей воли, держа руки её и ноги но сего неокончаем. На челе её скорбь, в глазах отчаяние. Она держит младенца, плачевный плод обмана или насилия, но живой слепок прелюбодейнного его отца. Родив его, позабыла отцево зверство, и сердце начало чувствовать к нему нежность. Она боится, что бы непопасть в руки ему подобного. — Младенец... Твой сын варвар, твоя кровь. Иль думаеш, что где небыло обряда церковного, тут нет, и обязанности. Иль думаеш, что данное по приказанию твоему благословение, наемным извещателем слова божие, сочетование их утвердило, иль думаеш, что насильственное венчание во храме божием может назваться союзом? Всесильный мерзит принуждением, он услаждается желаниями сердечными. Они одни непорочны. О! колико между нами прелюбодейств и растлений совершается во имя отца радостей и утешителя скорбей, при его свидетелях, недостойных своего сана. — Детина лет в 25, венчанной её муж, спутник и наперстник своего господина. Зверство и мщение в ево глазах. Раскаявается о cвоих господину своему угождениях. В кармане его нож; он его схватил крепко; мысль его отгадать не трудно... Бесплодное рвение. Достанешся другому. Рука господина твоего, носящаяся над главою раба непрестанно, согнет выю твою на всякое угождение. Глад, стужа, зной, казнь, все будет против тебя. Твой разум чужд благородных мыслей. Ты умереть не умееш. Ты склонишся и будеш раб духом, как и состоянием. А если бы восхотел противиться, умреш в оковах томною смерьтию. Судии между вами нет. Незахочет мучитель твой сам тебя наказывать. Он будет твой обвинитель. Отдаст тебя градскому правосудию. — Правосудие! — где обвиняемый неимеет почти власти оправдаться. — Пройдем мимо других нещастных, выведенных на торжище.

Едва ужасоносный молот испустил тупой звук, и четверо нещастных узнали свою участь — слезы, рыдание, стон пронзили уши всего собрания. Наитвердейшие были тронуты. Окаменелые сердца! по что бесплодное соболезнование? О Квакеры! если бы мы имели вашу душу, мы бы сложилися и купив сих нещастных, даровали бы им свободу. — Жив многие лета в объятиях один другого, нещастные сии к поносной продаже, восчувствуют тоску разлуки. Но если закон, иль лучше сказать, обычай варварской, ибо в законе того неписано, дозволяет толикое человечеству посмеяние, какое право имеете продавать сего младенца? Он незаконнорожденной. Закон его освобождает. Постойте я буду доноситель; я избавлю его. Если бы с ним мог спасти и других! О счастие! по что ты так обидило меня в твоем разделе? Днесь жажду вкусити прелестного твоего взора, впервые ощущать начинаю страсть к богатству. — Сердце мое столь было стеснено, что, выскочив из среды собрания и отдав нещастным последню гривну из кошелька, побежал вон. На лестнице встретился мне один чужестранец, мой друг. — Что тебе сделалось? ты плачеш! Возвратись, сказал я ему; небудь свидетелем срамного позорища. Ты проклинал некогда обычай, варварской в продаже черных невольников в отдаленных селениях твоего отечества; возвратись, повторил я, небудь свидетелем нашего затмения, и да невозвестиши стыда нашего твоим согражданам, беседуя с ними о наших нравах. — Немогу сему я верить, сказал мне мой друг; невозможно, чтобы там, где мыслить и верить дозволяется всякому, кто как хочет, столь постыдное существовало обыкновение. — Недивись, сказал я ему, установление свободы в исповедании, обидит одних попов и чернецов, да и те скорее пожелают приобрести себе овцу, нежели овцу во Христово стадо. Но свобода сельских жителей обидит как то говорят, право собственности. А все те, кто бы мог свободе поборствовать, все великие отчинники, и свободы не от их советов ожидать должно, но от самой тяжести порабощения.