Клин

Как было во городе во Риме, там жил да был Евфимиам князь... Поющей сию народную песнь, называемую Алексеем божиим человеком, был слепой старик, седящий у ворот почтового двора, окруженной толпою по большей части ребят и юношей. Сребровидная его глава, замкнутые очи, вид спокойствия в лице его зримого, заставляли взирающих на певца, предстоять ему со благоговением. Неискусной хотя его напев, но нежностию изречения сопровождаемый, проницал в сердца его слушателей, лучше природе внемлющих, нежели взрощенные во благогласии уши, жителей Москвы и Петербурга внемлют кудрявому напеву Габриелли, Маркези, или Тоди. Никто из предстоящих, неостался без зыбления внутрь глубокого, когда Клинской певец, дошед до разлуки своего Ироя, едва прерывающимся ежемгновенно гласом, изрекал свое повествование. Место, на коем были его очи, исполнилися иступающих из чувствительной от бед души слез, и потоки оных пролилися по ланитам воспевающого. О природа колико ты властительна! Взирая на плачущого старца, жены возрыдали; со уст юности отлетела сопутница её улыбка; на лице отрочества явились робость, неложной знак болезненного, но неизвестного чувствования; даже мужественной возраст, к жестокости толико привыкшей, вид восприял важности. О! природа возопил я паки...

Сколь сладко неязвительное чувствование скорби! Колико сердце оно обновляет, и оного чувствительность. Я рыдал в след за ямским собранием, и слезы мои были столь же для меня сладостны, как исторгнутые из сердца Вертером... О мой друг, мой друг! почто и ты незрел сея картины? ты бы прослезился со мною, и сладость взаимного чувствования, была бы гораздо усладительнее.

По окончании песнословия все предстоящие давали старику, как будто бы награду за его труд. Он принимал все денешки и полушки, все куски и краюхи хлеба, довольно равнодушно, но всегда сопровождая благодарность свою поклоном, крестяся и говоря к подающему: «Дай бог тебе здоровья». Я нехотел отъехать, небыв сопровождаем молитвою сего конечно приятного небу старца. Желал его благословения, на совершение пути и желания моего. Казалося мне, да и всегда сие мечтаю, как будто соблагословение чувствительных душ, облегчает стезю в шествии и отъемлет терние сомнительности. Подошед к нему, я в дрожащую его руку, толико же дрожащею от боязни, не тщеславия ли ради то делаю, положил ему рубль. Перекрестясь, неуспел он изрещи обыкновенного своего благословения подающему, отвлечен от того необыкновенностию ощущения, лежащого в его горьсти. И сие уязвило мое сердце. Колико приятнее ему, вещал я сам себе, подаваемая ему полушка! Он чувствует в ней обыкновенное к бедствиям соболезнование человечества, в моем рубле ощущает может быть мою гордость. Он несопровождает его своим благословением. О! колико мал я сам себе тогда казался, колико завидовал давшим полушку и краюшку хлеба, певшему старцу! — Не пятак ли? сказал он, обращая речь свою неопределенно как и всякое свое слово. — Нет дедушка, рублевик, сказал

близь стоящей его мальчик. — По что такая милостыня? сказал слепой опуская места своих очей и ища казалося, мысленно вообразити себе то что в горьсти его лежало. По что она немогущему ею пользоваться. Если бы я не лишен был зрения, сколь бы велика моя была за него благодарность. Неимея в нем нужды, я мог бы снабдить им неимущого. Ах! если бы он был у меня после бывшого здесь пожара, умолк бы хотя на одни сутки вопль алчущих птенцов моего соседа. Но на что он мне теперь? невижу куда его и положить; подаст он может быть случай к преступлению. Полушку немного прибыли украсть, но за рублем охотно многие протянут руку. Возми его назад доброй господин, и ты и я с твоим рублем можем сделать вора. — О истинна! колико ты тяжка чувствительному сердцу, когда ты бываеш в укоризну. — Возми его назад, мне право он ненадобен, да и я уже его нестою; ибо неслужил изображенному на нем Государю. Угодно было создателю, что бы еще в бодрых моих летах, лишен я был вождей моих. Терпеливо сношу его прещение. За грехи мои он меня посетил... Я был воин; на многих бывал битвах с неприятелями отечества; сражался всегда неробко. Но воину всегда должно быть по нужде. Ярость исполняла всегда мое сердце при начатии сражения; я нещадил никогда у ног моих лежащого неприятеля, и просящого безоруженному, помилования недарил. Вознесенный победою оружие нашего, когда устремлялся на карание и добычу, пал я ниц, лишенный зрения и чувств, пролетевшим мимо очей, в силе своей пушечным ядром. О! вы последующие мне, будьте мужественны, но помните человечество! — Возвратил он мне мой рубль, и сел опять на место свое покойно.

Прими свой праздничной пирог дедушка, говорила слепому подошедшая женщина, лет пятидесяти. — С каким восторгом он принял его обеими руками. — Вот истинное благодеяние, вот истинная милостыня. Тридцать лет сряду, ем я сей пирог по праздникам и по воскресеньям. Незабыла ты своего обещания, что ты сделала во младенчестве своем. И стоит ли то, что я сделал для покойного твоего отца, что бы ты до гроба моего меня незабывала? Я друзья мои, избавил отца ее, от обыкновенных нередко побой крестьянам, от проходящих солдат. Солдаты хотели что то у него отнять; он с ними заспорил. Дело было за гумнами. Солдаты начали мужика бить; я был сержантом той роты, которой были солдаты, прилучился тут; прибежал на крик мужика, и его избавил от побой; может быть чего и больше, но вперед отгадывать нельзя. Вот что вспомнила кормилица моя нынешняя, когда увидела меня здесь в нищенском состоянии. Вот чего непозабывает она каждой день и каждой праздник. Дело мое было невеликое но доброе. А доброе приятно господу; за ним никогда ни что непропадает.

Не уже ли ты меня, столько пред всеми обидиш, старичок сказал я ему, и одно мое отвергнеш подаяние? Не уже ли моя милостыня есть милостыня грешника. Да и та бывает ему на пользу, если служит к умягчению его ожесточенного сердца. — Ты огорчаеш давно уже огорченное сердце, естественною казнию, говорил старец; неведал я, что мог тебя обидить, неприемля на вред послужить могущого подаяния; прости мне мой грех, но дай мне, коли хочеш мне что дать, дай что может мне быть полезно... Холодная у нас была весна, у меня болело горло — платчишка небыло чем повязать шеи — бог помиловал, болезнь миновалась... Нет ли старинького у тебя платка? Когда у меня заболит горло, я его повяжу; он мою согреет шею; горло болеть перестанет; я тебя вспоминать буду, если тебе нужно воспоминовение нищого. — Я снял платок с моей шеи, повязал на шею слепого... И расстался с ним.

Возвращаяся чрез Клин, я уже ненашел слепого певца. Он за три дни моего приезда умер. Но платок мой, сказывала мне та, которая ему приносила пирог по праздникам, надел заболев перед смертию на шею, и с ним положили его во гроб. О! если кто чувствует цену сего платка, тот чувствует и то, что во мне произходило слушав сие.