Часть IV - ГЛАВА LXV. - Amantium irae amoris redintegralio.

Ласковость и добродушие Амелии произвели, по всей вероятности, некоторое впечатление даже на закоснелое сердце мистрисс Бекки. Она отвечала на нежныя речи с чувством, весьма похожим на благодарность, и волнение ея было, вероятно, искреннее. «Сын, исторгнутый из объятий несчастной матери», пригодился очень кстати для нашей героини: он окончательно возвратил ей стариннаго друга, и читатель может быть уверен, что с этого именно пункта мистрисс Эмми открыла разговор с Ребеккой.

- И они отняли у тебя это милое, ненаглядное дитя! воскликнула Амелия. Ах, Ребекка, бедный, несчастный друг мой, я знаю, по собственному опыту, что значит потерять сына, и умею сочувствовать таким лишениям. Станем надеяться, что праведное небо возвратит его тебе, как милосердое и всеблагое Провидение возвратило мне моего собственнаго сына.

- О, сын мой, сын мой! Ах, какую страшную, невыносимую пытку терпела я после этой разлуки! начала мистрисс Бекна, чувствуя, однакожь, некоторое безпокойство в душе. Ей было совестно, при самом начале возобновленнаго знакомства, заговорить ложь в ответ на искреннее выражение доверенности и дружескаго участия.

Ложь, с какой точки ни разсматривайте ее, имеет весьма невыгодныя стороны для лжеца. Если какой-нибудь случай заставил вас покривить душою, вы, для поддержания своих слов, обязаны сочинить другую и третью небылицу в лицах: масса лжи неизбежно увеличивается в объеме, и опасность быть открытым возрастает с каждою минутой.

- Страдания мои, продолжала мистрисс Бекки, были невыразимо-ужасны, когда эти безжалостные изверги исторгли его из моих объятий. Мне казалось, что я не переживу этой потери. Открылась горячка. Доктор употребил отчаянныя средства, я выздоровела, и… и… и вы видите, что я живу здесь одна, без средств к продолжению своего жалкаго существования.

- Сколько лет ему? спросила Эзими.

- Одиннадцать, сказала Бекки.

- Одиннадцать! воскликнула удивленная Амелия. Как-же это? Ведь он родился, кажется, в один год с моим сыном, а Джорджиньке ужь…

- Знаю, знаю, перебила Бекки, которая, на самом деле, совершенно забыла, сколько лет ея мальчику, - тоска совсем отбила у меня память, милая Амелия. Я во многом изменилась, и по-временам совсем теряю голову. Мальчику было одиннадцать лет, когда меня с ним разлучили… да будет над ним Божие благословение! С той поры я никогда не видала его.

- Белокур он или брюнет? продолжала наивная мистрисс Эмми, - покажи мне его волосы.

Бекки чуть не захохотала.

- Не сегодня, мой друг, не сегодня, сказала она; - в другой раз, когда-нибудь. Вот на этих днях привезут мои вещи из Лейпцига, и тогда я покажу тебе и волосы, и портрет моего милаго Родона. Я сама написала этот миньятюр в счастливые дни своей жизни.

- Бедная Бекки, бедная Бекки! воскликнула Амелия, как благодарна - о, как я должна быть благодарна!

Эмми, по обыкновению, принялась думать, что не было в целом мире мальчика прекраснее и умнее ея Джорджиньки.

- Вот ужо ты увидишь моего Джорджиньку, сказала она, воображая, что доставит таким образом самое действительное утешение несчастной Ребекке.

Около двух часов эти две женщины вели между собою самую искреннюю беседу, и Бекки представила приятельнице полный и подробнейший отчет о своей жизни. Прежде всего она привела в известность, что надменные родственники Родона всегда смотрели на этот брак с чувствами непримиримой ненависти и злобы. Невестка ея, леди Дженни, женщина хптрая и коварная, успела совершенно завладеть душою Родона, и вооружила его против жены. Ребекка переносила все: бедность, пренебрежение, уничижение и решительную холодность от мужа, ею любимаго… да и могла ли она не любить его, когда он был отцом ея малютки? Родон между-тем с каждым днем все больше и больше погрязал в безстыдстве, и наконец, унизился до такой степени, что - говорить ли об этом? принуждал ее жертвовать своим добрым именем, чтобы выхлопотать для него место при содействии маркиза Стейна. Вот тогда-то она уже сама готова была бросить этого негодяя.

Само-собою разумеется, что эта часть истории передана была очень тонко и деликатно, с видом страждущей и оскорбленной добродетели. Принужденная оставить кровлю своего мужа, Ребекка не освободилась от его мстительности и преследований: изверг разлучил ее с сыном. И вот теперь, бедная и оставленная всеми, она скитается из страны в страну, претерпевая все возможные лшения и удары неумолимаго рока.

Можно представить, с какими чувствами мистрисс Эмми выслушала этот длинный разсказ. Она дрожала от негодования, когда Бекки изображала ужасное поведение этих двух чудовищ, Стейна и Родона. Глаза ея сверкали восклицательными знаками при каждой сентенции, относившейся к неумолимым родственникам и безнравственному мужу. Впрочем, Бекки отзывалась о нем больше с горестью, чем с желчью - что тут делать? она так любила этого человека!.. но когда, наконец, мистрисс Кроли, продолжая свое плачевное повествование, дошла до раздирательной сцены последняго прощанья с ненаглядным малюткой, Эмми не выдержала, и прикрыв свое личико платком, залилась горючими слезами. Как истинная трагическая артастка, Бекки пришла в восторг от этого эффекта, произведеннаго ею на свою слушательницу.

Деликатный майор Доббин, нежелавший своим присутствием мешать интересной беседе двух подруг, бродил несколько времени перед дверью, на площадке четвертаго этажа, безпрестанно прикасаясь своей шляпой к потолку. Скоро однакожь он наскучил этим занятием, и спустился вниз, в большую залу, общую для всех посетителей Слона. В этом апартаменте носятся всегда огромные слои дыма, и совершаются обильныя возлияния пива и вина. При самом входе, у стены, на грязном столе стоят дюжины медных шандалов с сальными огарками для нумерных жильцов, которых ключи висят стройною фалангой над этими свечами. Амелия прошла через этот салон с крайним замешательством и душевною тревогой, тем более, что тут собрались уже люди всякаго звания и чина: тирольские перчаточники и дунайские полотнянщики с своими тюками и узлами; студенты, угощавшие себя буттербродтами и колбасой; вольнопрактикующие кавалеры, разместившиеся за карточными столами; фигляры и фокусники, освежавшие себя пивом после вечерних упражнений, и, словом, трактирная деятельность в германском вкусе была тут уже в полном разгаре. Малый в белом переднике, как и водится, принес майору кружку пива. Доббин закурил сигару, прикрылся газетным листом, и терпеливо решился выжидать минуты, когда опять потребуют его наверх.

Скоро, побрякивая шпорами, пришли сюда Макс и Фриц, с фуражками на бекрень и длинными трубками в зубах. Повесив, куда следует, свой ключ от нумера 90, они потребовали порцию пива и буттербродтов. Молодые люди заняли места подле майора, и завязали разговор о филистерах и фуксах, о дуэлях и попойках. Доббин не мог не слышать всех этих речей. Оказалось, что студенты воротились недавно из Шлоппеннотцентаузенда, откуда приехали они вместе с Бекки, чтоб принять участие в пумперниккельских торжествах.

- Diekleine Engländerinnschcint, ich glaube, en bays de gonnoissance, заметил Макс, знавший по французски, товарищу своему, Фрицу, - после этого жирнаго деда, пришла к ней кажется хорошенькая компатриотка. Я подслушал, как оне там болтают и хнычут в ея комнате.

- Нам однакожь надобно взять билеты в ея концерт, сказал Фриц, - есть у тебя деньги, Макс?

- Плоха штука, любезный, возразил Макс, - этот концерт еще in nubibus, сиречь, на воздусех. Ганс говорил, что она тоже объявила в Лейпциге, и бурши разобрали пропасть билетов. Только она не пела, и ускакала с этими денежками. Вчера в карете она сказала, кажется, что пьянист ея заболел и остался в Дрездене. Это все дудки. Я уверен, что она не может петь, голос у нея хриппт так же как у тебя.

- Хрипит, да, твоя правда. Я сам слышал, как она, сидя у окна, старалась прохрипеть schrecklich английскую балладу: «Роза на балконе».

- Saufen und singea никогда не уживаются в ладу, как сода с кислотой, заметил красноносый Фриц, который изведал кажется на опыте эту неоспоримую истину. Нет, брат, ужь ты не бери билетов на этот воздушный концерт. Вчера она выиграла пропасть денег в trente-et-quarante. Я видел, как она заставляла английскаго мальчика играть за себя. Лучше уж мы сходим раз, другой в театр, или угостим ее французским вином и коньяком в Аврелианском саду. А билетов покупать не следует. Это что? Ты еще велел подать пива? Вот это дело.

Три или четыре кружки этого напитка истощены были в самое короткое время.

Из этого разговора молодых людей, майор Доббин легко мог догадаться, что эта Kleine Engländerinn, думавшая промышлять концертами, была не кто другая, как приятельница наша, Бекки. «Этот дьяволёнок видно опять принимается за свои старыя проделки», подумал он, с улыбкой припоминая былыя времена, когда Джой первый раз волочился за Ребеккой. Воксальное приключение представилось его воображению со всеми подробностями. Он и Джордж часто вспоминали об этом, хотя впоследствии сам капитан Осборн попался в ловушку этой Цирцеи. Вилльям следил в ту пору за всей интригой, но притворялся в обществе приятеля, что ничего не видит и не слышит. Впрочем Джордж не скрывал этой тайны. Поутру, в день ватерлооской битвы, когда молодые люди стояли впереди своего полка, обозревая плотныя массы французских солдат, занявших высоты противоположных холмов, Джордж сказал своему другу:

- Признаюсь, Вилльям, я затеял глупейшую интригу с этой женщиной. Поход этот объявлен как-нельзя больше кстати. Если суждено мне умереть, надеюсь, Эмми никогда не узнает об этом деле. Как бы я спокоен был в душе, если бы и вовсе его не начинал!

Такое раскаяние привело Вялльяма в трогательное умиление, и впоследствии ему приятно было утешать вдову неоднократным напоминанием, что капитан Осборн был перед смертью препсполнен благороднейшими чувствами в отношении к отцу своему и жене. Об этих же фактах майор красноречиво распространялся на Россель-Сквере в разговорах с стариком Осборном, и это собственно окоячательно пособило ему помирить отца с памятью его сына.

- И эта женщина будет вечно интриговать! думал майор Доббин, - как бы я желал спровадить ее отсюда за десятки тысячь миль! Зло и беду разносит она повсюду.

Углубленный в эти размышления, он облокотился на стол обеими руками, и безсмысленно смотрел на пумперниккельскую газету, лежавшую у него под носом. Наконец, кто-то ударил его зонтиком по плечу, он поднял глаза, и увидел перед собою мистрисс Эмми.

Амелия имела в некотором смысле, абсолютную власть над майором и распоряжалась им по произволу. Она ласкала его, гладила по плечу и голове, и заставляла таскать за собою вещи.

- Отчего вы, сэр, не изволили дожидаться наверху, чтоб свести меня с лестницы? сказала она, слегка кивая своею миньятюрною головкой, и делая саркастический реверанс.

- Мне нельзя было стоять в корридоре, отвечал майор с умоляющим видом.

И он с восторгом подал ей руку, намереваясь вывести ее как-можно скорее из этого душнаго места. Он готов был даже идти, не вспомнив о трактирной прислуге, и длинный слуга в белом переднике настиг его уже на пороге, и напомнил довольно неучтиво, что майор не изволил расплатиться за пиво. Эмми засмеялась и назвала Вилльяма неисправимым мотом, принужденным бежать от долгов. На этот раз, в ней открылся внезапно юмористический талант, и она придумала много остроумных шуток насчет кружки пива, которой впрочем майор не выпил. Эмми была очень весела, быстра и почти бегом пустилась бежать в гостинницу Телячьей Головы. Ей надлежало увидеться с Джоем сию же минуту. Майор засмеялся при этом бурном выражении сестринской нежности со стороны мистрисс Эмми, потому-что она не весьма часто изъявляла желание видеться с своим братцем «сию же минуту».

Они нашли ост-индскаго сановника в салоне перваго этажа. Битый час он ходил по комнате взад и вперед, кусал свои ногти и поминутно смотрел через площадь на Слона в ту пору, как мистрисс Эмми беседовала с своей подругой на чердаке этого дома, а майор барабанил внизу по грязному столу, с нетерпением ожидая возвращения мистрисс Осборн.

- Ну? сказал Джой.

- Бедная, бедная страдалица! Чего только она не натерпелась, сказала мистрисс Эмми.

- Разве я не говорил тебе этого? пробормотал Джой, качая своей головой, причем щеки ея затряслись и задрожали, как желе.

- Надобно очистить для нея комнату, Пайн, продолжала Эмми, - ее можно переселить наверх.

Пайн была степенная и скромная английская девушка, находившаяся в услужении при осюбе мистрисс Осборн. Само-собою разумеется, что каммердинер Джоя ухаживал за нею, и Джорджинька, в свою очередь, безпрестанно стращал ее разсказами о немецких разбойниках и привидениях. Она проводила свое время в тоске и скуке, и каждый день выражала неизменное желание воротиться не иначе, как завтра поутру, в родную свою деревушку близь английской столицы.

- Ну, да, Ребекка займет комнату моей горничной, сказала Эмми.

- Как! Неужели вы намерены ввести эту женщину в свои собственный дом? вскрикнул майор делая судорожный жест.

- Конечно, конечно! Чтожь вы тут находите удивительнаго, сказала Амелия самым наивным и невинным тоном. Да не сердитесь, майор Доббин, и не ломайте мою мебель. Конечно, мы намерены взять ее к себе.

- Разумеется! подтвердил Джой.

- Желал бы я знать, чье сердце не надорвется при этой повести об ужасных бедствиях несчастной женщины! продолжала Эмми. Безсовестный банкир ея раззорился и убежал; негодный муж покинул ее и разлучил с малюткой…

Здесь мистрисс Эмми сжала свои крошечные кулачки и подняла их на воздух в такой угрожающей позе, что майор невольно залюбовался на эту безстрашную воительницу.

- И кто бы мог подумать, что злые люди доведут ее до такой нищеты! Ведь она принуждена давать уроки и петь перед публикой из-за куска насущнаго хлеба!.. И еще бы мы не взяли ее к себе?

- Берите у ней уроки, мистрисс Джордж, закричал майор, только не давайте ей квартиры в своем доме. Умоляю вас об этом.

- Фи! фи! сказал Джой.

- Я вас, решительно, не понимаю, майор Валльям, сказала Амелия запальчивым тоном, - вы всегда были так добры и так сострадательны, и вдруг становитесь жестоким к беззащитной женщине. Отчего вам вздумалось запрещать мне оказывать посильную помощь бедной страдалице, покинутой всеми ея родственникми? Вам не следует забывать, Вилльям, что она мой старинный друг я…

- Нет, если у вас хороша память, Амелия, вы должны помнить, что Ребекка не всегда была вашим другом, сказал майор, начинавший приходить в раздражительное состояние духа.

Этот несчастный намек сразил окончательно мистрисс Джордж, она бросила на майора сверкающий взгляд и сказала:

- Стыдитесь, стыдитесь, майор Доббин! Стыдитесь, милостивый государь!

И выстрелив этими сентенциями, она величественно пошла в свои будуар и раздражительною рукою захлопнула за собою дверь.

- Как! он не постыдился делать мне такие намеки! сказала она. О, это слишком, слишком жестоко!

Она посмотрела на портрет Джорджа, висевший на своем обычном месте и на миньятюр своего ненагляднаго мальчика.

- О, да; о, да, это слишком жестоко с его стороны! Как он осмелился говорить мне об этом, когда я простила ему все? Из собственных уст Вилльяма я слышала несколько раз, как неосновательны были мои подозрения, и как ты был чист и невинен, о великодушный и благороднейший супруг мой!

И, проникнутая внутренним негодованием, она принялась ходить по комнате дрожащими шагами. Затем она облокотилась на коммод, над которым висело изображение покойника, и еще раз устремила на него присталъный взгляд. Его глаза, повидимому, обратились на нее с упреком, и этот упрек становился яснее и яснее по мере того, как мистрисс Эмми смотрела на мимьятюр. Счастливые годы первой девственной любви снова ожили в ея воображении с наимельчайшими подробностями. Глубокая рана сердца, незаживленная продолжительным временем, сделалась еще глубже и болезненнее. Эмми не могла перенести упреков супруга, смотревшаго на нее из своей вызолоченной рамки. Да, да, она будет принадлежать ему вечно, теперь и всегда, здесь и за гробом.

Бедный Доббин, бедный, старый Вилльям Доббин! Один несчастный намек разрушил здание всей твоей жизни, которое сооружал ты с такими гигантскими трудами! Одно неосторожное слово, и птичка выпорхнула из клетки, которую ты устроивал с таким кропотливым терпением.

Хотя взорами Амелии весьма ясно выражался роковой кризис в ея сердце, однакожь Вилльям еще не думал падать духом, и мужественно противостоял угрожающей беде. В сильных выражениях он принялся умолять мистера Седли, чтобы тот защитил свою сестру от козней Ребекки, и заклинал Джоя не принимать ее в свои дом. Он упрашивал Бенгальца навести, по крайней мере, необходимыя справки относительно мистрисс Бекки, и сказал, между-прочим, что репутация ея слишком заподозрена негодным обществом игроков, среди которых, как он слышал, Ребекка жила до сих пор. Затем Вилльям счел нужным изобразить давнопрошедшия несчастия и упоиянул, каким опасностям подвергался от нея бедный капитан Осборн. Наконец, он старался представить неотразимыя доказательства относительно того пункта, что разлука ея с мужем, предосудительная во многих отношениях, ничего не говорит в ея пользу. Он представил, что общество ея для Амелии тем опаснее, что вдова ничего не разумеет в делах света. Никогда еще Вилльям не обнаруживал такого сильнаго красноречия, способнаго убедить и растрогать самую черствую душу. Неотразимые аргументы его логики подводились под один общий итог, что Ребекка не должна быть терпима среди порядочных людей.

Будь майор Доббин более запальчив и побольше ловок, ему, по всей вероятности, удалось бы склонить на свою сторону мистера Джоя. Но сановник Индии уже досадовал на превосходство, которое, как ему казалось, безпрестанно обнаруживал над ним майор Доббин, и об этом пункте он уже сообщил несколько замечаний мистеру Киршу впродолжение их путешествия по германским городам. В настоящем случае, запальчивый Бенгалец вышел из себя и объявил наотрез, что он никому не позволит вмешиваться в свои домашния дела; и что, во всяком случае, он сам может и должен защшцать свою фамильную честь. Прибытие мистрисс Бекки окончило разговор приятелей, начинавший уже прннимать довольно запальчивый характер. Она пришла из гостинницы Слона в сопровождении носильщика с ея небольшим чемоданом под мышкой.

Ребекка приветствовала хозяина с почтительным вниманием, и сделала довольно холодный реверанс майору. Женский инстинкт сказал ей с перваго взгляда, что майор был ея врагом, старавшимся разстроить ея дружеския отношения к мистрисс Эмми и ея брату. Вскоре Амелия вышла из своей комнаты и обняла гостью с величайшим радушием, не обращая в тоже время никакого внимания на майора. Через минуту она бросила на него угрюмый и сердитый взгляд, и в глазах ея выразилось презрение, которое едва-ли к кому она обнаруживала впродолжение своей жизни. Теперь, однакожь, действуя под влиянием особенных обстоятельств, она решилась быть сердитой на майора, не подозревая, конечно, что делает величайшую, сумасбродную несправедливость. Пораженный этим, совершенно несправедливым гневом, Доббин ушел, сделав поклон столько же гордый и холодный, как убийственный книксен мистрисс Эмми, небрежно сказавшей ему «прости».

С его уходом, Амелия обнаружила самую задушевную привязанность к Ребекке. Она принялась хлопотать при устройстве комнаты для своей гостьи, показывая на каждом шагу такую удивительную быстроту в движениях и словах, какой еще никогда в ней не замечали. Факт обыкновенный: слабодушные люди, позволив себе какую-нибудь несправедливость, стараются как-можно скорее покончить свое дело. Эмми воображала в простоте сердечной, что, в настоящем случае, она выставляет перед светом необыкновенную твердость духа и вместе чтит достойнейшим образом память покойнаго капитана Осборна.

Джорджинька между-тем воротился с гулянья к обеденному времени, и нашел, как обыкновенно, четыре прибора за столом; но, к великому его изумлению, на место майора Доббима села какая-то леди.

- Это что значит? спросил юный джентльмен, не скрывая своего изумления. Где же Доббин?

- Майор Доббин сегодня не обедает с нами.

С этими словами Амелия прижала малютку к своему сердцу, поцаловала его с особенною нежностью, разгладила ему волосы, и, наконец, представила его мистрисс Кроли.

- Вот мой сын, Ребекка, сказала мистрисс Осборн, бросая на гостью такой взгляд; в котором ясно выражался вопрос: «Где и когда свет производил такое чудное сокровище?»

Бекки посмотрела на мальчика с неистовым восторгом, и еще неистовее пожала ему руку.

- Милое дитя! сказала она, и вслед затем прибавила: Боже мой, как он похож на моего…

Взволнованная сильнейшими чувствами, она не могла докончить этой речи, но Амелия мигом смекнула, сообразила и постигла, что Ребекка думает о своем собственном, благословенном сыне. Несмотря, однакожь, на сильную грусть, пробужденную печальными воспоминаниями, мистрисс Кроли кушала с большим аппетитом; общество старинной подруги очевидно подействовало благодетельным образом на ея разбитое сердце.

За столом, когда Бекки разсказывала многие стародавние анекдоты, Джорджинька не отрывал глаз от новой гостьи, и слушал ее с большим вниманием. Когда подали десерт, Эмми отправилась наверх смотреть за дальнейшими хозяйственными распоряжениямя, а мистер Джой спокойно заснул в креслах, прикрывшись газетой «Galignaui». Джорджинька и гостья сели друг подле друга; мальчик принялся теперь разсматривать ее с величайшшт вниманием, и, накрнец, бросив щипчики, которыми колол орехи, сказал:

- Послушайте-ка, мистриссь…

- Слушаю, сказала Бекки, улыбаясь. Что вам угодно сказать мне, мастер Джордж?

- А вот что: вчера вы были в маске, и я видел вас за рулеткой.

- Тише, тише, маленький шалун! сказала Бекки, цалуя Джорджинькину руку. Твой дядя был также там, ты не должен говорить этого мамаше.

- Ужь, конечно, не должен, отвечал мастер Джордж.

- Мы ужь успели подружиться, как видите, сказала Ребекка Амелии, которая в эту минуту войти в комнату.

И мы в свою очбред должны признаться, что мистрисс Осборн поместила в своем доме умную и достолюбезную компаньйонку.

Вспыхнув великим негодованием, мистер Вилльям Доббин, еще непостигавший и даже неподозревавший всей опасности своего бедственнаго положения, пошел бродить по городу без всякой определенной мысли, плана и цели. Судьба наткнула его на секретаря английскаго носольства, Тепъуорма, и тот пригласил его к себе на обед. Разговаривая за столом о разных житейских предметах, майор воспользовался случаем спросить дипломата, не знает ли он каких-нибудь подробностей о так-называемой мистрисс Родон Кроли, которая, как говорят, наделала в последнее время много шума в английской столице? Как не знать? Тепъуорм знал наперечет все лондонския сплетни, и приходился, сверх-того, ближайшим родственииком леди Гигант. На этом основании, он излил в открытые уши слушателя такую чудную историю о похождениях мистрисс Бекки, что майор остолбенел. Я сам имел честь присутствовать на этом обеде, и тогда-то главнейшим образом удалось мне собрать все эти факты, послужившие материялом для этого вполне добросовестнаго и совершенно достовернаго разсказа. Тюфто, Стейн, Кроли, все действующия лица и все события, состоявшия в близкой или отдаленной связи с похождениями Бекки, были превосходно очерчены остроумным дипломатом. Он знал все, и разнообразныя его открытия громом поразили простодушнаго и мягкосердечнаго майора. Кода мистер Доббин объявил, что мистрисс Осборн и мистер Седли взяли Ребекку в свой собственный дом, дипломат разразился самым неугомонным, оглушительным смехом, и сказал, что было бы гораздо приличнее пустить в свою квартиру какого-нибудь колодника из тюрьмы, чем эту всесветную пройдоху.

- Интересно знать, чему-то она научит этого шалуна Джорджа, заключил Тепъуорм.

Эта мысль окончательно сразила беднаго майора, и он решился во что бы ни стало, предотвратить бедственныя последствия необдуманнаго поступка мистрисс Эмми.

Поутру в тот день, еще до свидания с Ребеккой, было решено, что Амелия отправится вечером на придворный бал. Там будет удобно объясниться с нею, подумал майор. Воротившись домой, он надел мундир, и отправился ко двору, в надежде увидеть мистрисс Осборн. Но Амелия не поехала на бал. Когда мистер Доббин воротился в свою квартиру, свечи были уже погашены во всех комнатат Седли. Он не мог увидеть ее раньше утра. Неизвестно, какую ночь провел он под влиянием страшной тайны, тяготившей его душу.

В раннии час утра майор Доббин отправил через улицу своего каммердинера с запиской, объяснявшей, что ему предстоит крайняя надобность переговорить с мистрисс Осборн. Посланный воротился с ответом, что мистрисс Осборн больна, и еще не выходила из своей комнаты.

И Амелия также не спала всю эту ночь. Она размышляла о таком предмете, который уже больше сотни раз волновал ея слабую душу. Уже не раз хотела она уступить и подчиниться влиянию сильной страсти, но неумолимая мысль снова представлялась ея воображению, и она чувствовала, что эта жертва будет для нея слишком велика. Пусть он любит ея безпредельно, и с таким постоянством, которому еще не было примеров, но Амелия ничего не может для него сделать. Благодеяния его сыпались на нее щедрою рукою, было время, когда мистрисс Эмми исключительно существовала щедротами этого джентльмена, но что значат благодеяния и постоянство на весах житейскаго базара? Эмми, в этом отношении, не составляла ни малейшаго исключения между мильйонами особ женскаго пола. Ей ужь, признаться, маскучили эти благодеяния, и вот почему, собственно говоря, маленькая женщина с жадностию воспользовалась малешим предлогом, чтобы разорвать всякия сношения с этим человеком. Теперь она будет свободна.

Майора приняли уже вечером в тот день, часа за два перед обедом. Вместо искренняго и радушнаго приветствия, к которому он был приучен впродолжение многих лет, Амелия сделала весьма холодный реверанс, и протянула свою крошечнуютперчатку, до которой едва позволила дотронуться майору.

В гостиной была и мистрисс Кроли. Она подошла к прибывшему гостю с улыбкой, и также протянула ему руку. Доббин в смущепии отступил назад.

- Прошу извинить, сударыня, сказал он, я принужден объявить, что пришел сюда не в качестве вашего друга. Совсем напротив.,

- Ах, пожалуйста, майор, увольте нас от всяких историй! перебил взволнованный Джой, нелюбивший никаких сцен в домашнем кругу.

- Желала бы я знать, что такое майор Доббин намерен говорить против Ребекки? сказала Амелия чистым, звучным и ясным голосом, устремив на беднаго Вилльяма грозный взгляд.

- Я не терплю в своем доме никаких историй, перебил опять мистер Джой. Вы сделаете мне великое одолжение, майор Доббин, если, на этот раз, уволите нас от своего визита. Покорнейше прошу вас об этом, сэр.

И раскрасневшись как жареный рак, Джой, дрожавший всеми членами, сделал шаг к дверям.

- Великодушный друг мой! сказала Ребекка с детскою наивностью, выслушайте, прошу вас, что намерен сказать против меня майор Доббин.

- Ничего не хочу слушать, ничего, ничего! заревел Джой во весь голос.

И затем, подобрав полы своего комнатнаго сюртука, он исчез.

- Теперь мы остались только с Ребеккой, сказала Амелия, вы можете, милостивый государь, смело говорить в присутствий двух женщин.

- Такое обращение со мною едва-ли сообразно с вашим характером, отвечал майор с большим достоинством, и вы, Амелия, напрасно вздумали подвергать меня своему гневу. Я пришел исполнить свои долг и могу уверить, что эта обязанность не доставляет мне никакого удовольствия.

- Исполняйте скорее вашу обязанность, майор Доббин, сказала Амелия, уже пачинавшая чувствовать сильнейшую досаду в своей маленькой груди.

Можно вообразить, как вытянулось честное лицо Вилльяма при этой повелительной речи.

- Я пришел сказать… и, так-как вы остались здесь, мистрисс Кроли, то я принужден сказать в вашем присутствии, что, помоему убеждению, вы не можете и не должны, ни в каком случае и ни по какому побуждению, принадлежать к членам семейства моих друзей. Леди, оставившая своего мужа, путешествующая под чужим именем, леди, которая сидит в публичном месте за игорными столами…

- Это было однажды, когда я собиралась на бал, вскричала Бекки.

-..такая леди, говорю я, не может быть приличной собеседницей для мистрисс Осборн и ея сына, продолжал майор Доббин. К этому остается мне прибавить, что есть в этом городе особы, вполне знакомыя с вашим поведением, и оне сообщают о вас такия подробности, о которых я не желаю и не смею говорить… в присутствии мистрисс Осборн.

- Вот это, по крайней мере, очень скромный и совершенно удобный способ клеветать на беззащитную женщину, отвечала Ребекка. Вы подвергаете меня обвинениям, таинственным и загадочным, которых и не высказываете; это делает вам честь, майор Доббин. В чем же, спрашивается, обвиняют меня? В неверности к мужу? Я презираю эту клевету и открыто вызываю всех и каждаго доказать ее; - вызываю вас самих, милостивый государь. Честь моя неприкосновенна - была, есть и будет, несмотря на ожесточенныя преследования моих врагов. В том ли еще вы обвиняете меня, что я бедна, несчастна, безприютна, отвержена всеми своими родственниками? Так точно, я виновата во всех этих проступках, и судьба карает меня за них каждый день. Караете и вы, майор Доббин. пусти меня, Эмми, и я уйду, куда глаза глядят. Стоит только предположить, что я не встречалась с тобою, и колесо злосчастной моей жизни снова завертится своим обычным чередом. Пройдет ночь, и я опять булу скитаться по всему свету, как странница, для которой нет безопаснаго приюта под человеческою кровлей. Помнишь-ли, Амелия, какую песню ялюбила петь в свои былые, молодые годы? и тогда я скиталась точно так же, как теперь; и тогда презирали меня, как жалкую, безприютную тварь; и тогда обижали меня, и безнаказанно издевались надо мною, потому-что некому было вступиться за бедную девушку на этом свете. Пусти меня, Эмми, мое пребывание в твоем доме противоречит планам этого господина.

- Ваша правда, сударыня; сказал майор, - и если в этом доме я имею какую-нибудь власть.

- Власть! Власть!!?? Никакой власти вы не имеете здесь и не будете иметь, майор Доббин, закричала Амелия, сверкая своими гневными глазами. Ребекка, ты останешься со мной. Я не оставлю тебя, потому-что есть на свете изверги, которым приятно преследовать беззащитную женщину; и не буду я обижать тебя, Ребекка, из-за того только, что это могло бы доставить удовольствие майору Доббину. Уйдем отсюда, моя милая.

И обе женщины быстрыми шагами пошли к дверям.

Но Вилльям заслонил собою этот выход. Он взял Амелию за руку и сказал:

- Я непременно должен объясниться с вами, Амелия, угодно ли вам остаться на минуту в этой комнате?

- Он желает говорить с тобою без меня, сказала Бекки, принимая страдальческий вид.

В ответ на это, Амелия схватила ея руку.

- Уверяю вас честью, сударыня, что не о вас теперь я намерен говорить с мистрисс Осборн. Воротитесь, Амелия… на одну только минуту.

Амелия посмотрела на свою подругу нерешительными глазами, и отступила на середину комнаты. Ребекка ушла; и Доббин запер за нею дверь. Мистрисс Эмми облокотилась на туалет, и безмолвно смотрела на Вилльяма, губы ея дрожали, лицо было бледно.

- Я был в замешательстве, сказал майор после кратковременной паузы, - и начиная говорить с вами, я имел неосторожность употребить слово «власть».

- Да, вы употребили, сказала Амелия

И зубы ея заскрежстали при этих словах.

- По крайней мере, Амелия, я имею здесь некоторое право быть выслушанным, продолжал Доббингь.

- То-есть, вы разумеете свои одолжения, оказанныя мне? Очень великодушно с вашей стороны напоминать мне об этом, майор Доббин, отвечала Эмми.

- Права, о которых говорю, предоставлены мне отцом вашего Джорджа, сказал Вилльям.

- Вы оскорбили его память, милостивый государь, да, вчера вы оскорбили. Вникните хорошенько, что вы сделали. Я никогда вас не прощу, никогда, никогда! сказала Амелия.

И выстреливая этими маленькими сентенциями, она вся трепетала от гнева и душевнаго волнения.

- Серьёзно ли вы говорите это, Амелия? сказал Вилльям грустным тоном. Неужели одно неосторожное слово, произнесенное в минуту запальчивости, затмит окончательно в ваших глазах глубокую преданность всей моей жизни? Я надеюсь и уверен, что поступки мои никогда не оскорбляли памяти капитана Осборна, и вдова моего друга не имела до сих пор ни малейших причин делать мне какие бы то ни было упреки. Подумайте об этом когда-нибудь на досуге, и совесть ваша, без всякаго сомнения, докажет вам всю неосновательность этого обвинения. Вы начинаете это чувствовать теперь.

Амелия продолжала стоять безмолвно, склонив голову и опустив глаза в землю.

- Нет, Амелия, нет, продолжал Вилльям, - не вчерашняя речь вооружила вас против меня. Или я напрасно изучал и любил вас впродолжение всех этих пятнадцати лет, пди, вчерашния слова послужили для вас только предлогом для выражения мыслей, уже давно затаенных в вашем сердце. Но я знаю вас, Амелия. Я давно привык читать все ваши мысли, и следить за всеми движениями вашего сердца. Я знаю, к чему вы способны, мистрисс Эмми, вы можете привязаться к воспоминаниям, лелеять в своих мыслях мечту и любить фантастический призрак, но сердце ваше не может отвечать на глубокую привязанность, которую могла бы ценить женщина, великодушнее вас. Я, в свою очередь, гонялся за фантастическим призраком все это время. Выслушайте теперь, что я скажу вам однажды навсегда, мистрисс Джордж. Вы недостойны любви, которую я питал к вам до сих поръ… И я знал, что этот приз, котораго хотел я добиться ценою жизни, не стоит выигрыша. Я был глупец, мечтатель, безумно желавший променять весь запас своих чувств на слабую искру любви, которая могла, по крайнеи мере, на некоторое время вспыхнуть в вашем сердце. теперь - конец моим стремлениям, конец безумным надеждам, и я отказываюсь от безплодной борьбы… Я не виню вас, Амелия. Вы очень добры, и во всех этих случаях поступали по крайнему своему разумени,; но вы не могли, вы неспособны были возвыситься до той высоты нравственной привязанности, на которой я стоял в отношении к вам; надобно иметь душу, гораздо возвышеннее вашей, чтоб измерить всю глубину этого чувства. Прощайте, Амелия! Я уже давно следил за вашей борьбой. Время положить этому конец. Мы оба утомились, и надоели друг другу.

Страх и трепет объяли мистрисс Эмми, когда Вилльям собственными руками разорвал, наконец, цепь, привязывавшую его к ней, и когда он объявил свою независимость и превосходство. Так давно этот человек привык лежать у ея ног, и так давно эта бедная женщина с миньятюрною головкой привыкла попирать его своими башмачками. Амелия вовсе не хотела выйдти за него, но все же ей приятно было держать при своей особе эту ньюфаундлендскую собаку. Ей хотелось, не давая ничего, получить от него все. Такие договоры, говорят, нередко заключаются в делах любви.

С минуту они оба стояли молча с поникшими головами. Амелия продолжала смотреть в землю.

- Должна ли я понимать, что… что… вы хотите нас оставить… Вилльям? сказала она.

Доббин бросил на нее грустную улыбку.

- Мне уже не в первый раз оставлять вас, Амелия, сказал он. Однажды я уехал от вас, и воротился опять к вам через двенадцать лет. Мы были тогда молоды, Амелия. Прощайте. Слишком много жизни я израсходовал на эту борьбу.

Впродолжение этой интересной беседы, дверь в комнату мистрисс Осборн была немного приотворена, и мистрисс Бекки, устремив свои зеленый глазок в это маленькое отверстие, имела случай следить за всеми движениями разговаривающих особ, и не проронила ни одного слова, исходившаго из их уст.

«Что за благородное сердце у этого человека, думала мистрисс Бекки, - и как позорно играет им эта глупая женщина!»

Ребекка удивлялась майору, и в сердце ея не было ни малейшаго негодования против той жестокой роли, которую он принял в отношении к ней самой. То была с его стороны открытая, честная игра, и он дал ей полную возможность отыграться.

«Ах, еслиб у меня был такой муж!» подумала мистрисс Бекки; - я бы не посмотрела на его неуклюжия ноги! Великодушный мужчина с умом и сердцем превосходная находка для умной женщины."

И затем, вбежав в свою комнату, Ребекка оторвала клочок бумажки и написала записку, упрашивая майора остаться в Пумперниккеле на несколько дней, и вызываясь сослужить ему службу при особе мистрисс Эмми.

Таким-образом окончательная разлука совершилась. Еще раз бедный Вилльям подошел к дверям и ушел. Маленькая вдова, затеявшая всю эту историю, осталась победительницею на поле битвы, и приготовилась, вероятно, наслаждаться своей победой. Многия леди позавидуют, конечно, этому триумфу.

К обеденному часу явился Джорджинька, и опять, с великим изумлениен, заметил отсутствие стараго «Доба». За столом господствовало глубокое молчание; Джой кушал один за всех, но сестра его не прикоснулась ни к одному блюду.

После обеда, Джорджинька, по обыкновению, развалился на подушках в амбразуре стараго окна, откуда открывался вид и на Слона, и на майорскую квартиру. Джорджинька любил производить наблюдения с этого пункта, как некогда безсмертный мистер Пикквик следил за феноменами человеческой натуры, из форточки своей квартиры на Гозъуэльской улице. Предметом, обратившим на этот раз внимание маленькаго Джорджа, были признаки сильнаго движения, происходившаго в майорской квартире по другую сторону улицы.

- Ба! сказал он, - «ловушку» Доббина вывозят со двора. Что бы это значило.

Ловушкой называлась довольно неуклюжая колымага, купленная майором за шесть фунтов стерлингов. Джорджинька любил подтруиивать над этим экипажем.

Эмми вздрогнула, но не сказала ничего.

- Это что еще? продолжал Джорджинька. Франциск укладывает чемоданы с разным хламом, а Кувд, кривой ямщик, ведет под уздцы трех лошадей. Прескверныя клячи. Как он забавен в этой желтой куртке!… Прошу покорно, он впрягает лошадей в майорскую колымагу. Разве Доббин уезжает, мамаша?

- Да, сказала Амелия, он уезжает.

- Куда? Зачем?… Когда он воротится?

- Онъ… он не воротится, отвечала Эмми.

- Не воротится? вскричал Джордж, и опрометью соскочил с окна.

- Останьтесь здесь, сэр! проревел Джой.

- Останься, Джорджинька, сказала его мать с грустным лицом.

Мальчик принялся бегать по комнате взад и вперед, и безпрестанно вспрыгивал на окно, обнаруживая все признаки нетерпеливаго безпокойства и любопытства.

Между-тем в колымагу майора заложили лошадей. Багаж продолжали укладывать. Франциск вынес из ворот шпагу своего господина, его трость и зонтик, связал все это вместе, и положил в кузов экипажа. Затем были вынесены бритвенный прибор и старый жестянный ящик с треугольной шляпой майора. Наконец явилась старая, грубая шинель, на красной камлотовой подкладке, защищавшая майора от всяких бурь и непогод впродолжение пятнадцати лет, и которая «manchen Sturm erlebt» как гласила современная немецкая песня. Она помнила ватерлооскую битву, и прикрывала обоих друзей, Джорджа и Вилльяма, в ноч перед победой.

Затем вышел старый Бурк, квартирный хозяин, за ним опять Франциск с последними господскими узлами, и за ним, наконец, сам майор Доббин.

Бурк принялся цаловать своего жильца с большим усердием. Майора все любили, и ему трудно было высвободиться теперь от этих энергических доказательств сердечной привязанности.

- Нет, ужь как хотите, я побегу, ей-Богу! закричал мистер Джордж.

- Отдай ему эту вещицу, сказала Бекки, доложив свою записку в руку мальчика.

Джордж пустился бежать из всей мочи, и через минуту был уже на противоположной стороне улщы. Рыжий ямщик похлопывал бичом.

Вилльям, освободившийся наконец от объятий хозяина, сел в свою колымагу. В одно мгяовение Джорджинька вспрыгнул на передок экипажа, и, обвив руками шею майора, припялся цаловать его с большим жаром, и засыпал его множеством разнообразных вопросов. Затем он, опустив руки в карман своего жилета, подал ему записку. Вилльям схватил ее с нетерпением, и открыл дрожащею рукою, но вдруг физиономия его изменилась, он изорвал бумагу на несколько клочков и выбросил из экипажа. Он поцаловал Джорджиньку в голову, и мальчик, приставив кулаки к своим глазам, вышел наконец из колымаги при содействии Францнека, но вместо того, чтоб пдти домой, он остановился на панели.

- Fort, Schwager!

Франциск вспрыгнул на козлы, рыжий ямщик хлопнул бичом, лошади поскакали, Доббин опустил свою голову на грудь. Он не оглянулся на «Телячью Голову», и не заметил наблюдений, делаемых из окна этой гостинницы.

Оставшись один среди улицы, Джорджинька залился горькими слезами, и сделался интерссным предметом наблюдений для праздных зевак. Он плакал навзрыд даже ночью, и горничная Эмми, для утешения мальчика, принесла ему абрикосоваго варенья, но чтоб оказать еще более действительную помощь, мисс Пойм завторила Джорджиньке самыми горькими слезами. Все бедные и честные люди, все, кто только знал майора, любили искренно этого великодушнаго и простосердечнаго джентльмена.

Что жь касается до мистрисс Эмми… Но ведь мы знаем, что она была спокойна. В утешение ея остается над коммодом портрет капитана Осборна в золотой рамке.

ГЛАВУ LXVI.

Родины, бракосочетания и смертные случаи.

Мистрисс Бекки, как мы видели из ея записки, решилась оказать свое содействие майору, и увенчать его нежную любовь вожделенным успехом, но в чем собственно должен был состоять ея план - это до времени содержалось в глубочайшей тайне. Впрочем, на первый раз, ей надлежало позаботиться о собственном своем благосостоянии, и у Ребекки оказалось множество дел, неимевших никакого отношения к сердечному счастию майора.

После шумных сует и бурных треволнений, Ребекка вдруг и совершенно неожиданно очутилась в чистой и опрятной квартире, среди скромных, тихих и добродушных особ, с какими уже давно не встречалась она виродолжение своей бродячей жизни. Она, как мы знаем, любила эту жизнь, и находила в ней весьма много удовольствий, но были минуты, когда Бекки, несмотря на цыганския наклонности, с наслаждением мечтала о тихом домашнем очаге. Так, любитель аравийских степей, привыкший кочевать с своими верблюдами среди неизмеримых песков, непрочь ипогда отдохнуть под тенью развесистаго дерева, на берегу прозрачнаго ручья, и случается иногда, что, наскучив уединенной жизнью, он с наслаждевием останавливается в больших городах, разгуливает по базарам, прохлаждается в бане, и читает алкоран в мечети. Палатка Джоя и его пилав были очень привлекательны для нашей измаэлитки. Она удержала стремление своего коня, развесила воинственное оружие, и расположилась с большим комфортом у камина. Такой отдых, после недавняго безпокойства, был конечно невыразимо сладок и приятен.

Вполне довольная собой, она решилась также доставить удовольствие своим ближним, и нам известно, что мистрисс Бекки владела неподражаемым исскуством настроивать на веселый лад всех, приходивших с нею в соприкосновение. И прежде всех развеселила она Джоя. Впродолжение кратковременнаго свидания на чердаке «Слона», она нашла средство возвратить к себе благорасположение этого джентльмена. Затем, в одну неделго, сановник Индии повергся к ея стопам, и безусловно подчинился ея воле. Он уже не спал после обеда, как это водилось за ним прежде, в скучном обществе мистрисс Эмми. Он разъезжал с Ребеккой в коляске, безпрестанно зазывал гостей, и устроивал пиршества, чтоб доставить удовольствие своей гостье. Тепъуорм, секретарь посольства, отзывавшийся с такими сарказмами о нашей героине, приехал однажды пообедать к мистеру Джою, и с той поры ездил уже каждый день, чтоб засвидетельствовать свое искреннее почтение мистрисс Бекки. Бедняжка Эмми, никогда неотличавшаяся ораторским талантом, и теперь всегда почти мрачная и безмолвная после разлуки, с майором, была совершенно и окончательно забыта в присутствии своей гениальной подруги. Посланник Франции был столько же очарован высокими талантами мистрисс Кроли, как и английский его соперник. Немецкия дамы, никогда нелюбившия сплетней большаго света, способных иной раз очернить даже олицетворенную невинность, были почти все в восторге от очаровательной собеседницы мистрисс Осборн.

Вскоре узнал весь Пумперниккель, что Ребекка происходит из древней английской фамилии, и что супруг ея, полковник гвардии, был губернатором на Ковентрийском Острову. Развод ея с ним не мог ни по какому поводу произвести невыгоднаго впечатления в той стране, где до сих пор еще читают Вертера, и где «Wahlverwandsehaften» Гёте считаются гениальным литературным произведением в эстетически умозрительном смысле. Этим обстоятельством вполне объясняется популярность мистрисс Бекки среди пумперниккельских гражданок. Дом мистера Джоя засиял и заблистал с водворением Ребекки в аппартаментах его сестры. Она пела, играла, смеялась, говорила на двух или на трех языках, привлекала к себе всех, и заставила Джоя убедиться душевно, что все эти гости собираются к нему из уважения к его собственным талантам и высокому положению в свете.

Мистрисс Эмми перестала быть хозяйкой в своем собственном доме, кроме тех случаев, когда надлежало выплачивать счеты «Телячьей Голове», но Бекки открыла средство веселить и эту отставную хозяйку. Она безпрестанно говорила ей o майоре Доббине, и старалась доказать, что это самый велико душный и благороднейший из смертных, и что она, мистрисс Эмми; поступила некоторым образом безчеловечно в отношении к этому джентльмену. В оправдание своего поведения, Амелия сказала, что нельзя думать о втором браке после смерти одного из совершеннейших мужей. Это, однакожь, не мешало ей с удовольствием слушать панегирики майору, и она сама, раз двадцать в сутки, заводила речь об этом интересном предмете.

После этого уже ничего не стоило приобресть благосклонность маленькаго Джорджа и домашней прислуги. Горничная мистрисс Эмми, как сказано, была всей душой привязана к великодушному майору. Досадуя сначала на Ребекку, как на исключительную причину удаления его из «Телячьей Головы», она вскоре потом примирилась с мистрисс Кроли, потому-что видела в ней самую ревностную поклонницу и защитницу Вилльяма. И когда, после вечерних собраний, обе миледи сидели в будуаре, мисс Пайн, расчесывая им волосы, всегда находила удобный случай ввернуть ласковое словечко в пользу великодушнаго майора. Это заступничество никогда не сердило Амелию, и Ребекка, с своей стороны, тем усерднее сочиняла панегирики изгнанному другу. Такое ходатайство возышело желанный успех. Она безпрестанно заставляла Джорджа писать к нему письма с неизбежными постскриптами, свидетельствовавшими искреннее почтение и преданность от его мамаши. И, странное дело: портрет, висевший на стене, уже не смотрел на нее суровыми глазами, и не делал больше никаких упреков.

Мистрисс Эмми, если сказать правду, была не очень счастлива поосле своего геройскаго поступка. Она сделалась разсеянною, нервозною, молчаливою, и что всего страннее, в ней обнаружилось желание нравиться, котораго, до той поры, никто не замечал в скромной и робкой вдове. К несчастию, однакожь, розы на ея щеках увидали с каждым днем, и Амелия начала чувствовать разные болезненные припадки. Для развлечения себя, она пробовала петь разныя песенки, любимыя майором, и между-прочим, одну из них: «Einsam bin ich nicht allein». Это произведение Вебера, знакомое в ту пору всем нежным сердцам, свидетельствует, конечно, наглядным образом, что Frauen und Mädchen всегда умели петь и любить. Случалось однакожь, что, на самой середине этой поэтической песни, мистрисс Эмми вдруг вставала с своего места, и удалялась в смежную комнату, вероятно затем, чтобы любоваться на портрет своего покойнаго супруга.

После Доббина осталось несколько книг с собствениюручными его надписями на заглавных листах; например: немецкий словарь, где на заглавном листе было изображено: «Вилльям Доббин, майор Трилльйоннаго полка», «Английский путеводитель в чужих краях» с тем же начертанием, и еще два или три волюма, составлявших собственность майора. Эмми убрала их в один из ящиков своего коммода, туда, где лежали ея булавочныя подушечки, рисовальный портфель, и под тем самым местом, над которым возвышались миньятюры двух Джорджей. Замечателен еще вот какой факт: уезжая из Пумперниккеля, майор позабыл свои перчатки в гостиннице «Телячьей Головы»: Джорджинька, роясь однажды в коммоде своей матери, отыскал их в одном из потаенных ящиков, где оне лежали, сложенныя весьма бережно и красиво.

Эмми скучала, и отказалась почти от всяких обществ. Главнейшим ея удовольствием в эти летние вечера было гулять с Джорджинькой по окрестностям Пумперниккеля, между-тем, как Ребекка наслаждалась обществом Джозефа. Мать и сын всего чаще разсуждали о майоре, причем Амелия употребляла выражения, вызывавшия невольную улыбку на лице мальчика. Так она сказала ему, что майор Вилльям, по ея мнению, самый благородный, великодушный, честный, самый храбрый и, вместе, скромный джентльмен, каких еще и не бывало. В другой раз Амелия объявила сыну, что оба они всем своим благосостоянием одолжены предупредительной заботливости этого несравненнаго друга, и что было время, когда он один только доставлял им средства к существованию. Продолжая развивать эту тэму, мистрисс Эмми намекнула, что майор всегда заботился о них лучше всякаго родственника, обнаруживая притом редкую деликатность в своих поетупках.

- Это я хорошо знаю, мамаша, заметил Джордж. Доббин не любит говорить о себе, хотя все товарищи превозносят его до небес.

- Да и твой отец любил его больше всех, сказала Амелия. Они подружидись еще в детстве. Покойник часто разсказывал мне, как Вилльям однажды защитил его от одного из своих товарищей. С той поры они никогда не разлучались до последней минуты, когда отец твой был убит.

- Что жь? Доббин убил того человека, который убил моего отца? спросил Джордж. Убил, без всякаго сомнения, или по крайней мере, хотел убить, ужь это я знаю. Не так ли, мамаша? Вот дайте мне только вырости и столкнуться с этими Французами!..

В таких беседах мать и сым проводили большую часть своих досугов. Безхитростная женщина сделала мальчика поверенным всех своих тайн. Джорджинька был также другом Вилльяма, как и все, имевшие случай познакомиться с ним покороче.

Чтобы не отстать от милаго друга в излиянии сердечных ощущений, мистрисс Бекки повесила миньятюрчик в своей собственной комнате к великому изумлению и потехе весьма многих особ и к душевному наслаждению самого оригинала, которым был не кто другой, как приятель наш, Джозеф Седли. При первом возобновлении знакомства с этим джентльменом Ребекка, явившаяся из «Слона» с весьма незначительным запасом узелков фантастическаго содержания, отзывалась весьма часто с большим уважением о своем багаже, оставленном в Лейпциге, откуда она ожидает посылки со дня на день. Как скоро вы встречаете путешественника, безпрестанно разсуждающаго о великолепии его багажа, покинутаго там-то и там-то, будьте уверены, милостивые государи, что сей путешественник - шарлатан, который собирается водить вас за нос.

Но мистер Джой и скромная его сестрица не знали этой истины, основанной на многосложных наблюдениях человеческой природы. Им не было, повидимому, никакого дела до всех этих сокровищ, хранившихся в невидимых сундуках мистрисс Бекки; но так-как в настоящее время, костюм ея был довольно некрасив и совершенно истаскан, то Амелия решилась снабдить ее разнообразными запасами из своего собственнаго гардероба, и затем отправилась к лучшей пумперниккельской модистке, снабдившей Ребекку всеми принадлежностями туалета. На ней, как вы можете представить, не было теперь изорванных воротничков, и плечь ея не прикрывали более полинялые шелковые платки.

С переменою жизни, мистрисс Бекки изменила также большую часть своих привычек. Она перестала румяниться, и уже не прибегала более к возбудительному средству, почерпаемому из разнокалиберных бутылок. Только два или три разд, в прекрасный летний вечер, уступая неотвязным просьбам Джоя, мистрисс Бекки, в отсутствие своей подруги, гулявшей за городом, угощала себя спиртуозным напитком в чрезвычайно умеренном количестве. Зато, с водворением ея в Телячьей Голове, каммердинер Джоя испортился в-конец: этот каналья Кирш почти не отрывался от бутылки, и случалось иной раз, что он сам приходил в изумление, замечая, с какой быстротою уменьшался коньяк мистера Седли. Но все это вздор, конечно, и мы с презрением отвращаемся от этого предмета. При вступлении в благородное семейство, Бекки перестала, по крайней мере в большом котичестве, употреблять спиртуозные напитки.

Наконец багаж из Лейпцига был привезен это, собственно говоря, были три крошечные сундучка, совершенно неблистательной наружности, и никто не заметил, какия сокровища вынимала оттуда мистрисс Бекки. Мы даже не можем сказать наверное, было ли там что-нибудь в роде украшений, принадлежащих к женскому туалету. Известно, впрочем, что в одном сундуке хранилась шкатулка - та самая, которую разгромил некогда бешеный Родон Кроли, приступивший к ревизии вещей и денег своей супруги, и в шкатулке - портрет весьма замечательной работы. Бекки повесила его на гвоздике в своей комнате, и поспешила отрекомендовать его мистеру Джою. То был портрет джентльмена, нарисованный карандашом, за исключением лица, на котором сияли самыя свежия розы. Джентльмен выезжал на слоне из-за группы кокосовых деревьев, и за ним, в отдалении, на заднем плане, виднелась индийская пагода. То была восточная сцена.

- Ах, Боже мой, это мой портрет! вскрикнул Джой при взгляде на миньятюр.

Так точно, на портрете сиял сам мистер Джой, молодой и прекрасный, в нанковой куртке, фасона, употреблявшагося в первых годах девятнадцатаго века. То была старая картина, висевшая некогда на Россель-Сквере.

- Я купила его, сказала Бекки голосом, дрожавшим от внутренняго волнения; - мне казалось, что я могу принести некоторую пользу своим друзьям. Я никогда не разставалась с этой картиной, и не разстанусь.

- Неужели? вскрикнул Джой с выражением несказаннаго самодовольствия и восторга, неужели вам дорога эта картина из-за меня?

- Ах, вы сами знаете это, мистер Седли! сказала Бекки, но кчему говорить об этом? Зачем думать… зачем оглядываться назад? Теперь ужь слишком поздно.

Беседа этого вечера была восхитительна и усладительна для Джоя. Эмми воротилась домой слишком поздно, и, утомленная продолжительной прогулкой, отправилась прямо в постель с больною головой. Бенгальский сановник и прекрасная его собеседница сидели в гостиной вдвоем, и Амелия слышала из смежной комнаты, как Ребекка напевала Джою старыя песни 1814 года. Всю эту ночь он не сомкнул глаз, так же как и его сестра.

Был июнь, и, следовательно, высший лондонский сезон. Мистер Джой, как следует всякому порядочному путешественнику, читал каждый день несравненный листок «Galignani», и перед завтраком забавлял сводх дам извлечением из этой газеты. Здесь каждую неделю описывались подробно все движения британской армии, в которой Джой, как военный человек, принимал жйвейшее участие. Вот что прочитал он однажды за чашкой кофе:

«Прибытие Трилльйоннаго полка. Гревзенд, июня 20. Сегодня утром прибыл из Индии корабль „Рамчондер“, и остановился в нашей гавани. На нем находилось 14 офицеров и 132 солдата Трилльйоннаго полка. Трилльйонный полк отправился в Индию немедленно после ватерлооской битвы, где он ознаменовал себя блистательными подвигами, и где вскоре потом отличился в бурмимйской войне. Ветеран полковник, сэр Михаил Одауд, кавалер Бани, остановился здесь с своей супругой и сестрою, и с ними прибыли сюда капитаны: Поски, Стоббль, Макро, Меллони; поручики: Смит, Джонс, Томпсон, Фредерик Томсон; прапорщики: Гикс и Греди. Полковая музыка играла на пристани национальный гимн, и необозримыя толпы громкими и торжественными восклицаниями приветствовали храбрых ветеранов, когда они шли в гостинницу Вейта, где уже заранее был устроен пышный банкет для сих защитников Старой Англии. Впродолжение пиршества радостныя восклицания народа продолжались безпрерывно, и были наконец выражены с таким энтузиазмому что леди Одауд и полковник вышли на балкон, и выпили за здоровье своих соотечественников по бокалу превосходнейшаго кларета».

В другой раз мистер Джой прочел краткое известие о соединении майора Доббина с Трилльйонным полком в Четэме. Вскоре после этого, имя его появилось в списке вновь произведенных подполковников. Старый маршал Тюфто скончался на возвратном пути из Мадраса, и на место его был назначен полковник, сэр Михаил Одауд, в чине генерал-майора, с тем, однакожь, чтобы он продолжал командовать знаменитым Трилльйонным полком.

Амелия уже знала отчасти некоторыя из этих военных распоряжений. Переписка между Джорджем и его опекуном не прекращалась. Вилльям, после своего отъезда, писал два или три раза, но содержание его писем отличалось такоий холодностию, что бедная женщина почувствовала в свою очередь совершеннейшую утрату всякаго влияния на этого человека, и увидела, что майор действительно был теперь, выражаясь его словами, независим и свободен. Он оставил ее, и мистрисс Эмми была несчастна. В памяти ея, живее чем когда-либо, возобновились все эти безчисленныя услуги майора, его глубокая преданность и безкорыстная любовь, отвергнутая с такою глупою жестокостью. И чем больше мистрисс Эмми задумывалась над этими воспоминаниями, тем сильнее она упрекала себя за безразсудную вспышку, и тем яснее становилось для нея, что безценное сокровище любви ускользнуло из ея рук однажды навсегда.

Она не ошиблась. Вилльям действительно промотал все сокровище своего сердца. Он уже не любил ея попрежнему, как ему казалось, и не будет любить никогда. Тем не менее, однакожь, этот род глубокой привязанности, продолжавшейся целые пятнадцать лет, должен был, по естественному ходу вещей, оставить весьма заметные следы в разбитом сердце. Вилльям в свою очередь задумывался чаще и чаще.

- Нет, говорил он сам себе, я обманывался жестоким образом, и настойчивость моя перед этой женщиной была безумна. Если бы Амелия была достойна этой любви, сердце ея, без всякаго сомнения, давно бы принадлежало мне. Я бродил тут в лабиринте заблуждений. Да и что такое вся наша жизнь, как не сцепление ошибок, более или менее грубых? Если бы я и достиг своей цели, разочарование могло бы сделаться моим уделом не дальше как на другой день после победы. Зачем же тосковать понапрасну, или стыдиться своего поражения?… Кончена комедия! сказал мистер Доббин - пойду опять по прежней дороге, и весь углублюсь в свои должностныя заботы. Буду обедать за общим столом, и слушать безконечные разсказы шотландскаго хирурга. Дряхлым инвалидом выйду в отставку с пенсионом половиннаго жалованья, и старыя сестры будут бранить меня в безконечные часы своих досугов. «Ich habe geliebt und gelebet», как говорит девушка в шиллеровом «Валленштейне». Судьба моей жизни решена. Заплати счеты и подай мне сигару. Справься, Франциск, что дают сегодня в театре. Завтра мы садимся на пароход.

Речь эта была произнесена в Роттердаме, и каммердинер Франциск понял только заключение, относившееся к нему лично.

Пароход «Батавец» стоял в гавани. Доббин с горестью взглянул на то место палубы, где он и мистрисс Эмми сидели вместе в счастливые дни путешествия за границу. Что такое хотела сказать ему мистрисс Кроли? Фи! Завтра летим в Англию, к берегам благословенной отчизны.

В начале июля, все пумперниккельское общество высшаго полета разъехалось, по разным местам, на минеральныя воды, чтобы пить целительную влагу из самых колодцев. Повсюду было очень весело: гуляли верхом на ослах, играли в редутах, объедались за общими столами, и никто не делал ничего Английские дипломаты отправились в Теплиц и Киссинген; французские их соперники заперли свою Chancellerie, и поскакали на свой очаровательный Boulevard de Garu. Все представители и представительницы высшаго пумперниккельскаго круга, все, что только имело притязание на высший тон, разбрелось, куда кто мог и кто куда попал. Уехал и доктор фон-Глаубер, лейб-медик, и супруга его, баронесса. Минеральный сезон был золотою эпохой для медицинской практики, и доктор Глаубер, привыкший всю свою жизнь соединять полезное с приятным, отправился в Остенде, где баронесса, с тысячами других особ германскаго происхождения, должна была полоскаться в морских ваннах.

Интересный субъект медицинской практики, мистер Джой, был, что называется, дойною коровой для фон-Глаубера, и тот, без малейшаго труда, убедил его провести остальную часть лета в этом безобразном приморском городе, куда надлежало взять и Амелию, так-как разстроенное ея здоровье необходимо требовало медицинских пособий на берегу моря. Для мистрисс Эмми было все равно, куда бы не ехать. Джорджинька запрыгал и пришел в бешеный восторг при мысли о скорой поездке.

И поехали. Бекки, само-собою разумеется, заняла четвертое место в колеснице Джоя, слуги поместились на козлах. Мистрисс Кроли опасалась, не без основания встретить, впродолжение этого путешествия кое-кого из своих дорожных приятелей и знакомых, которые не постыдятся распустить о ней злонамеренную молву, но она приготовилась мужественно встретить все эти сплетни, и противопоставить им замысловатую историю своего собственнаго сочинения. И чего ей бояться? Она запустила такой якорь в чувствительное сердце Джоя, что пошатнуть его могла только отчаянная буря. Поэтическая картина доканала окончательно жирнаго сановника Калькутты. Бекки уложила миньятюр в шкатулку, полученную ею в подарок от Амелии в давно-прошедшие годы. И мистрисс Эмми озаботилась также взять своих пенатов, которые, через несколько времени, украсили ея новый будуар в остендской гостиннице, чрезвычайно дорогой, неопрятной и грязной.

Амелия начала брать ванны и гулять в сопровождении своей неразлучной подруги. Многия особы, при встрече с мистрисс Кроли, круто отворачивались от нея с каким-то весьма странным и озабоченным видом, но Амелия не знала никого, не замечала ничего, и Ребекка не считала нужным объяснять, что совершается перед невинными глазками ея патрона.

Нашлись, впрочем, великодушныя особы, которыя весьма охотно признали в мистрисс Родон свою старую знакомку - охотнее, может-быть, чем сама этого желала мистрисс Кроли. К числу этих особ принадлежали между прочим майор Лодер и отставной капитан Рук, любившие гулять около ванн с трубками в зубах, и заглядывать под шляпки женщин. Им не стоило ни малейшаго труда отрекомендоваться мистеру Джозефу Седли, и получить доступ в избранный кружок этога джентльмена. Они входили в его дом запросто, без всякой церемонии, была ли Бекки дома или нет, и гостиная мистрисс Осборн сделалась для них настоящим притоном. Они принимали участие в роскошном столе щедраго Бенгальца, курили, пили, смеялись, хохотали, и по дружески называли его «Старым павлином».

- Что это они говорят, мамаша? спросил Джордж, нелюбивший этих джентльменов. Я слышал, как вчера майор сказал мистрисс Кроли: «Нет, Бекки, нет, ты ужь слишком держишь на привязи этого мясистаго павлина. Поделимся хоть косточками, не-то, я, чорт побери… ходи у меня в аккурате, Бекки!» Что это значит, мамаша, «ходить в аккурате?» Что хотел сказать майор?

- Майор! не называй его майором, запальчиво сказала мистрисс Эмми. Почему я знаю, что все это значит?

Постоянное присутствие этих двух приятелей было невыносимо для мистрисс Осборн. Полупьяные и всегда пропитанные табачным дымом, они осмеливались говорить ей дерзкие комплименты, и нахально смотрели на нее за обеденным столом. Капитан был дерзок, и Амелия, оскорбленная грязными выходками, соглашалась под конец видеть его не иначе, как в присутствии маленькаго Джорджа.

И Ребекка - должно отдать ей справелливость - старалась, повозможности, не оставлять своей подруги наедине с этими господами. Майор поклялся, что он, рано или поздно, приберет вдовушку к своим рукам. Он и его товарищи держали пари, кому из них достанется «этот лакомый кусочек». Амелия ничего не знала об этих планах двух волокит, тем не менее она чувствовала в их присутствии невольный ужас, и готова была бежать от них хоть на тот край света.

Со слезами умоляла она брата ехать на родину как-можно скорее. Не тут-то было. Мистер Джой, слишком тяжелый на подъем, отчаянно привязался к своему доктору, и были, вероятно, другия узы, державшия его в Остенде. Известно, по крайней мере то, что мистрисс Кроли, по некоторым обстоятельствам, не желала так скоро ехать в свою отчизну.

Наконец мистрисс Эмми решилась на отчаянный поступок. Она написала письмо к некоему другу, жившему, с недавняго времени, по другую сторону пролива. Дело известное, что об этом письме Амелия не сказала никому ни одного слова. Она сама, под кашмировою шалью, снесла его на почту, так-что никто и ничего не мог заметить. Только, при встрече с Джорджинькой, на возвратном пути из почтамта, она разрумянилась и раскраснелась, и вечером, с особенною горячностию, прижимала малютку к своей груди. Весь этот день она не выходила из своей комнаты. Бекки была уверена, что ея напугали майор Лодер и капитан Рук.

- Однакожь, надобно положить этому конец, разсуждала сама с собою мистрисс. Бекки. Ей не следует оставаться в этом месте. Пусть она уезжает, чем скорее, тем лучше, Глупая плакса все еще тоскует об этом болванчике, что протянул ноги за пятнадцать лет назад. Это из рук вон. Надобно ее выдать замуж. Из этих двух волокит не годится для нея ни тот, ни другой. Обвенчаем ее на бамбуковой трости. Сегодня вечером я устрою это дело.

Вечером Ребекка, с чашкой чаю в руках, вошла в комнату Амелии, и застала ее, по обыкновению, в обществе двух миньятюров. Она была в печальном и грустном расположении духа. Ребекка поставила перед нею чашку.

- Благодарю, сказала мистрисс Эмми.

- Выслушай меня, Амелия, сказала Ребекка, маршируя по комнате взад и вперед, и посматривая на свою подругу с жалким и презрительным видом. Мне надобно поговорить с тобою. Ты должна уехать отсюда и удалиться от наглой докучливости этих людей. Мне вовсе не хочется подвергать тебя незаслуженным неприятностям, но если ты останешься здесь, эти люди могут оскорбить тебя жестоким образом. Не спрашивай, как я их знаю. Я всех знаю. Джой не может защитить тебя, он слишком толст и слаб для этой цели, ему самому нужна нянька. Сама по себе ты столько же можешь жить в свете, как грудной ребенок. Тебе непременно следует выйдти замуж, или, ты пропадешь ни за грош вместе с своим ненаглядным сынком. Тебе нужен муж, неразумное дитя. Благороднейший человек, каких немного на свете, тысячу раз предлагал теое свою руку, и ты, неблагодарное создание, была столько безумна, что оттолкнула его от себя.

- Что делать, Ребекка? сказала Амелия дрожащим голосом. Мне самой хотелось любить… но… но я не могу забыть…

И она кончила фразу нежным взглядом на миньятюр.

- Кого? вскричала Ребекка. Ты не можешь забыть этого тщеславнаго пустомелю, конфектнаго денди? Но между ним и твоим честным другом - такое же разстояние, как между тобой и королевой Елисаветой. Помилуй, этот человек скучал тобой, и еще невестой бросил бы тебя, как тряпицу, еслибы Доббин не заставил его жениться на тебе! он сам мне признавался в этом. Он не заботился о тебе. Он смеялся над тобой почти в глаза, и в довершение, объяснился мне в любви через неделю после твоей свадьбы.

- Ты лжешь, Ребекка, лжешь, лжешь! вскричала Эмми, быстро вскочив с места,

- А вот не хочешь ли взглянуть, как я лгу, сказала Бекки веселым тоном, вынув из-за пояса бумажку, и бросив ее на колени своей недоверчивой подруге. Ты знаешь его почерк. Он отдал мне эту записку перед твоим носом, и, как видишь, глупец вызывался меня похитить накануне своей смерти. Пуля оказала ему чудесную услугу.

Эмми уже не слышала этих слов. Она смотрела на письмо. Этот самый billet-doux покойный Джордж Осборн всунул в букет мистрисс Кроли на балу у герцогини Ричмондской. И Ребекка сказала цравду: глупец упрашивал ее бежать.

Эмми опустила голову на грудь, и - разумеется, заплакала, но думать надобно, что это уже последния слезы в этой книге. Бекки стояла перед ней, и с почтением наблюдала эту рыдающую невинность, закрывшую глазки своими руками. Кто может анализировать эти слезы, и сказать наверное, сладки оне или горьки? О том ли сокрушалась Эмми, что идол ея жизни рухнул с пьедестала и разбился в-прах у ея ног, или о том, что любовь ея была отвергнута и поругана недостойно? Могло, впрочем, и то статься: Амелия радовалась при мысли, что теперь нет больше роковой преграды между нею и новою, истинною привязанностью к великодушному другу.

«Теперь уже ничто больше не удержит меня, думала мистрисс Эмми. Я могу любить его от всего сердца. И я буду любить его, буду, буду, если только он простит меня и возьмет к себе.»

Думать надобно, что эти мысли взяли перевес над всеми другими чувствами в сердце мистрисс Эмми. Скоро она утешилась. Ребекка цаловала ее и старалась успокоить, обнаруживая таким-образом симпатию, которой до сих пор мы еще не замечали в мистрисс Кроли. Она обращалась с Эмми, как с ребенком, и гладила ее до головке.

- Возьми теперь бумагу, перо, чернила, и напишем сию же минуту, чтоб он приехал, сказала Ребекка.

- Я… я уже писала к нему сегодня утром, отвечала Эмми, зардевшаяся самым ярким румянцем.

Бекки залилась веселым смехом.

- Un biglietto? Eccola qua! запела она, как синьора Розина.

И пронзительная песнь ея раздалась по всему дому.

Через два утра после этой маленькой сцены, Амелия встала очень рано и пошла с Джорджинькой гулять на пристань. День был мрачный, бурный и дождливый, Амелия не спала всю ночь, прислушиваясь к завыванию ветра, и душевно сожалея о плавающих и путешествующих в такую погоду. Несмотря, однакожь, на чрезмерную усталость и печальное расположение духа, она хотела гулять как можно долее. Взоры ея постоянпо были обращены к западу, и с участием следили за бурными волнами, прибивавшимися к берегу. Дул сильный ветер, и дождевыя капли били по лицу мистрисс Эмми и ея сына. Оба они молчали: изредка только мальчик обращал к своей спутнице несколько слов, обнаруживавших его безпокойство.

- В такую погоду он не поедет, сказала мистрисс Эмми.

- А я, так уверен, что поедет, держу десять против одного, отвечал мальчик. Посмотри-ка, мамаша, вон там, кажется, дымится пароход.

И Джордж указал на точку, едва видневшуюся на отдаленном пункте моря.

Через несколько минут оказалось несомненным, что то был действительно пароход, но из этого, покамест, еще ровно ничего не следовало. Могло статься, что Вилльяма не было в числе пассажиров, может-быть он не получил письма, или получил, да не захотел ехать. Тысячи опасений этого рода, одно за другим прокрадывалмсь в безпокойное сердце Эмми.

Пароход между-тем приближался с замечательною быстротою. В руках Джорджиньки был щегольской телескоп, с которым он управлялся мастерски. Он поминутно смотрел в даль на дымящуюся трубу, и сообщал своей матери о последствиях своих наблюдений. Наконец он ясно разсмотрел самый флаг английскаго парохода, колыхавшийся от ветра. Сердце его матери забило сильную тревогу.

Эмми попробовала сама вооружиться телескопом, и утвердив его на плече Джорджа, открыла свои наблюдения, но перед глазами ея вертелось какое-то черное пятно без определенной формы и вида. Больше ничего не заметила мистрисс Эмми.

Джорджинька взял опять телескоп, и навел его на пароход.

- Ах, как он славно прорезывает волны! сказал мальчнк. На палубе, однакожь, всего только два человека, кроме штурмана. Один лежит, закутавшись в шинель… Ура! Это Доббин!

Он захлопнул телескоп, и обвился руками вокруг шеи своей матери. Душевное расположение мистрисс Эмми изменилось с необыкновенной быстротой, и она, выражаясь словами любимаго поэта δακρύοεν γελάσασα, то есть, слезами засмеялась. Как иначе? Она была уверена, что это Вилльям. Другому некому и быть. Ведь она лицемерила, когда говорила, что он не поедет. Разумеется, он поедет, разве он смел не поехать? Не смел, она знала это заранее.

Еще минута, и пароход был почти у пристани. Мать и сын побежали встретить пассажиров, причем ноги мистрисс Эмми дрожали и подкашивались. Ей бы хотелось опять стать на колени между небом и землею, и произнести свою торжественную молитву. Чувства благодарности переполнили всю ея душу.

Вследствие дурной погоды на пристани вовсе не было посторонних зрителей, и только один коммиссионер таможни встретил пассажиров. Шалун Джордж также убежал, и когда джентльмен в старой шинели на красной подкладке выступил на берегь, никто не был свидетелем сцены, которая тут произошла. Мне, впрочем, известна эта сцена:

Маленькая леди в промокшей белой шляпке выбежала навстречу джентльмену, с жаром поцаловала его руку, и в одно мгновение исчезла под складками его стараго плаща. Джентльмен, думать надобно, крепко прижал ее к своему сердцу, и держал в своих объятиях таким-образом, чтобы она не могла упасть на землю. Какия слова вырывались из ея уст, доложить не могу. Я разслышал только:

- Прости… виновата… Вилльямъ… милый, милый… поцалуй… еще, еще.

Одним словом сцена под шинелью, как видите, вышла очень нелепая. Вынырнув, наконец, из-под этого убежища, мистрисс Эмми крепко ухватилась за руку милаго друга, и смотрела ему прямо в лицо, исполненное вместе грусти, сожаления и нежной любви. Амелия поняла этот упрек, и опустила свою головку.

- Да, ужь пора было вам прислать за мною, сказал Доббин.

- Ты не уедешь от меня, Вилльям?

- Никогда! отвечал он, и еще раз прижал ее к своему сердцу.

При выходе из таможни встретил их опять маленький Джордж с телескопом у своего глаза, и с громким смехом. Он принялся прыгать око.ло влюбленной четы, и затем повел их домой, отпуская дорогой замысловатыя шуточки на их счет, Джоз еще не просыпался, Бекки не показывалась, хотя уже несколько минут пристально наблюдала из окна. Джорджинька побежал хлопотать насчет завтрака. Эмми оставила в корридоре свою шаль и шляпку, и подошла к Вилльяму растегнуть воротник его шинели, а нам остается только посмотреть… как Джорджинька готовит завтрак для полковника…

Утихло волнение житейскаго моря, и корабль введен наконец в гавань. Доббин получил вожделенный приз, за которым гонялся всю свою жизнь. Птичка поймана, ея крылья подрезаны - и вот она воркует, склонив головку на плечо искуснаго ловца. Этого только и хотелось мистеру Вилльяму, этого искал он и об этам тосковал каждый день и каждый час, впродолжение восьмнадцати лет. Вот он, наконец, вот счастливый предел заветнаго стремления - и вот вам последняя страница восьмой и последней части Базара Житейской Суеты. Прощай, полковник! Благослови тебя Бог, честный Вилльям! Прощай и ты, Амелия, навсегда, прощай! Цвети и зеленей, нежный плющ, вокруг крепкаго, стараго дуба, который защитит тебя от всяких бурь и непогод!

Соединив таким-образом счастливую чету, Ребекка никогда однакожь не показывалась на глаза полковника Доббина и его жены. Она, как мы знаем, терпеть не могла сантиментальных сцен, и, быть-может, ее тревожило немножко угрызение совести в отношении к добренькой подруге, которая была ея первою благодетельницею в жизни. Она отправилась в Брюгге по «своим собственным делам». Мастер Джордж и его дядя одни только присутствовали при совершении бракосочетания. Когда новобрачные, вместе с Джорджинькой, отправились на родину, мистрисс Бекки воротилась опять (на несколько дней только) в Остенде, чтобы доставить утешение одинокому холостяку, Джозефу Седли. Континентальная жизнь ему понравилась, и он не изъявил желания жить под одной кровлей с сестрой и ея мужем. Джой остался за границей.

Эмми была очень рада, и внутренно благодарила судьбу, что письмо ея к полковнику отослано было прежде, чем она узнала о существовании роковой записки Джорджа.

- Я знал это давным-давно, сказал Вилльям своей супруге, - все я знал, но посуди сама, мог ли я употребить такое оружие против памяти беднаго моего друга? Вот почему я особенно страдал, когда ты…

- Ах, сделай милость, друг мой, никогда не говори мне об этом несчастном дне! вскричала мистрисс Доббин таким плачевным и жалким голосом, что хитрый Вилльям тотчас же свел речь на Глорвину и старуху Пегги Одауд. Он беседовал с этими дамами в ту пору, когда пришло к нему Амелиино письмо.

- И если бы ты не прислала за мной, прибавил мистер Доббин, улыбаясь, - Бог знает, какая фамилия была бы теперь у мисс Глорвины!

В настоящее время полный титул этой особы: мистрисс майорша, Глорвина Поски, урожденная Одауд. Она вышла за Поски через несколько месяцев после кончины первой его супруги. Непременным ея намерением было - завербовать себе в мужья какого-нибудь из офицеров Трилльйоннаго полка. Цель ея достигнута. Пегги Одауд с своей стороны привязана всей душою к этому знаменитому полку, и если - чего Боже храни! - сделается что-нибудь с ея Михаэлем, Пегги прикажет кому-нибудь из этих господ сочетаться с нею законным браком. Но генерал-майор здравствует и телом, и душой. Он живет с большим блеском и грандиозным эффектом в собственном замке «Одаудсон», держит великолепную свору гончих, и справедливо считается первым джентльменом в графстве, за исключением разве своего соседа Гоггарти из замка Гоггарти. Леди Одауд попрежнему выплясывает джиг, и отличается во всех видах и родах ирландских танцев. Она и Глорвина объявили, что полковник Доббин роступил безчестно в отношении к ним, но когда подвернулся Поски, Глорвина получила утешение в супружеской жизни, а превосходный головной убор, выписанный из Парижа, совершенно угомонил ярость Пегги Одауд.

Полковник Доббин вышел в отставку немедленно после своей свадьбы. Он живет теперь на хорошенькой мызе в Гемпшире, недалеко от Королевиной усадьбы, сделавшейся в настоящее время, после парламентской реформы, постоянной резиденцией сэра Питта и его семейства. Потеряв всякую надежду на титул пэра, баронет лишился также своих двух мест в парламенте в качестве представителя Гемпшира. Эта катастрофа подействовала разрушительным образом на физическия и душевныя силы сэра Питта, и в утешение себя, он предсказывал близкое распадение Трех Соединенных Королевств.

Леди Дженни и мистрисс Доббин подружились с перваго свидания, и в настоящее время почти неразлучны. Фамильные экипажи разъезжают чуть-ли не каждый день между Королевиной усадьбой и Зелеными Холмами - так называется живописная мыза Доббина, которую он взял на аренду у приятеля своего, майора Понто, проживающаго с семейством за границей. Супруга баронета крестила новорожденную дщерь мистрисс полковницы Доббин, названную по имени ея крестной матери. Обряд крещения совершал достопочтенный Джемс Кроли, заступивший в этом приходе место своего отца. Юный Джордж и мастер Родон, поступившие для окончательнаго образования в Кембриджский университет, также заключили между собою дружественный союз. Они вместе приезжали на каникулы, вместе стреляли дичь и ссорились между собою из-за прекрасной дочери леди Дженни, в которую, разумеется, оба они были влюблены. Матери этих двух джентльменов всего чаще любили разсуждать о возможности соединить современем неразрывными узами мастера Джорджа и эту юную леди, хотя нам известно из достоверных источников, что сама мисс Кроли питала более душевную привязанность к своему кузеыу.

Между обеими фамилиями водворилось безмолвное согласие - никогда не произносить имени мистрисс Родон Кроли. Были на это особыя, весьма уважительныя причины. Куда бы ни поехал мистер Джозеф Седли, Ребекка путешествовала вместе с ним, и одурелый сановник Индии совершенно подчинился ея воле. Полковник получил известие, что шурин его застраховал свою жизнь на значительную сумму, и что дела его, по всей вероятности, пришли в разстройство. Он возобновил продолжительный отпуск из Индии, и физические его недуги увеличивались с каждым днем.

Получив весть о застраховании, встревоженная Аыелия приступила с просьбами к мужу, чтобы он съездил в Брюссель, тогдашнее местопребывание Джоя, и разведал точнее о состоянии его дел. Полковнику слишком не хотелось отлучаться из своего дома, он весь был погружен в свою «Историю Пунджабы» - это творение занимает его до сих пор - и крайне безпокоился насчет своей обожаемой малютки, едва только оправившейся от оспы; однакожь, покорный убеждениям своей супруги, мистер Доббин поехал в Брюсеель, и нашел Джоя в одном из огромных отелей этого города. Мистрисс Кроли, выезжавшая теперь в своем собственном экипаже, занимала другие аппартаменты в том же самом отеле, давала повременам балы брюссельской публике, и вообще, как говорили, вела очень веселую жизнь.

Полковник, как можно представить, не имел особеннаго желания видеться с этой леди, и не считал нужным объявлять кому-либо о своем приезде в Брюссель. Он известил об этом одного только Джоя через своего слугу. Джой просил полковника пожаловать к нему в тот же вечер: мистрисс Кроли будет в гостях, и они могут беседовать наедине, без всякой помехи. Вилльям нашел шурина в самом плачевном состоянии: обремененный душевными и физическими недугами, он смертельно боялся Ребекки, и в то же время превозносил ее похвалами.

- Она ходит за мной как дочь, говорил мистер Джой, - но, ради Бога, пусть сестра приедет сюда. Навещайте меня повременам.

- Нельзя, мой милый, отвечал мистер Доббин, обстоятельства такого рода, что Амелия не может делать тебе визитов.

- Но я клянусь… всем клянусь, она невинна как голубь, безпорочна как твоя жена, простонал несчастный Джой.

- Может-быть, но все-таки Амелия не должна ее видеть, сказал полковивк угрюмо. Будь человеком, Джой, разорви эту несчастную связь, приезжай к нам, в свою родную семью. Твой дела, как слышно, очень запутаны.

- Запутаны? Кто смеет распускать такую клевету? Деньги мой пущены в самый выгодный оборот. Мистрисс Кроли… то-есть… я сам отдал их на проценты.

- Откуда же взялись у тебя долги? И зачем ты застраховал свою жизнь?

- Ну? это сделано такъ… маленький подарокъ… мало ли что может случиться?.. здоровье мое рыхлеетъ… дело известное… в виде подарка моей благодетельнице… это ничего… а остальное все будет отказано вам.

Такая связь, уверял Доббин, будет иметь самыя печальныя последствия. Он советовал несчастному ехать опять в Индию, куда Ребекка не может следовать за нам.

Джой застонал и всплеснул руками.

- Об этом надобно подумать да подумать, сказал он наконец. Авось на что-нибудь и решусь, но, ради Бога, чтобы она ни о чем не узнала. Ведь она убьет меня, если я задумаю выдти из-под ея власти. О, это демонская женщина!

- Отчего жь ты не хочешь ехать со мною? сказал Доббин.

- Легко сказать! То-есть, ведь оно выходит, что ты спрашиваешь, отчего бы мне не поехать с тобою?

- Ну да.

- Нет, ужь лучше покамест остаться здесь до времени. Приходи ко мне завтра поутру; мы потолкуем. Только, пожалуйста, распорядись таким манером, чтобы она ничего не пронюхала. Ступай теперь домой. Бекки должна скоро воротиться.

И Доббин оставил его с мрачными предчувствиями.

Больше никогда не видал он Джоя. Через три месяца, после этого свиданья, Джозеф Седли умер в Ахене. Оказалось, что все его имущество было потрачено на спекуляции в различных компаниях весьма подозрительнаго свойства. Наличный капитал, после его смерти, состоял только из двух тысячь фунтов, за которые застрахована была его жизнь. Эту сумму покойник разделил на две половины, между своею «возлюбленною сестрою, Амелиею, супругою, и проч.»; и «незабвенною своею благодетельницею, Ребеккой, женою полковника Родона Кроли, кавалера Бани». Исполнительницею этого духовнаго завещания назначена была мистрисс Кроли.

Директор Страховаго Общества божился и клялся, что это дело имеет самый подозрительный характер. Поговаривали нарядить коммиссию в Ахен для изследования смерти мистера Седли, и Общество отказалось до времени выплатить страховой полис. Но мистрисс Кроли немедленно сама явилась в Лондон, в сопровождении своих собственных адвокатов. То были господа: Борке, Тортель и Гэйс. Не уклоняясь ни от каких изследований, они доказали неоспоримым образом, что все эти черныя подозрения могли только возникнуть вследствие гнуснаго мщения врагов мистрисс Ребекки Кроли, которые никогда не оставляли ея в покое. Дело оказалось чистым, и компания заплатила Ребекке тысячу фунтов; но полковник Доббин возвратил назад, в контору Общества, свою долю наследства, и уклонился от всяких сношений с Ребеккой.

С некотораго времени она стала называть себя леди Кроли, хотя на этот титул никогда не имела права. Полковник Родон Кроли скончался от желтой горячки на Ковентрийском Острову, и через шесть недель последовал за ним в могилу брат его, сэр Питт. Королевина усадьба перешла во владение законнаго наследника, сэра Родона Кроли, баронета.

Он назначил своей матери щедрый пансион, хотя навсегда также уклонился от личных свиданий с нею. Леди Кроли владеет, повидимому, большим состоянием. Баронет постоянно живет на Королевиной усадьбе с леди Дженни и ея дочерьми. Ребекка не имеет постоянной резиденции; главнейшим образом проживает она в Бате и Чельтенгеме, где весьма многия значительныя особы считают ее женщиной несчастной, безвинно-страждущей и гонимой судьбою. Есть конечно и у нея враги, но кто же их не имеет на Базаре Житейской Суеты? Жизнь Ребекки служит ответом на все сплетни злонамеренных людей. Она исключительно занимается теперь богоугодными делами, и фамилия леди Кроли стоит на первом плане во всех филантропических списках. Несчастная прачка, осиротелая апельсинщица и безприютный пирожник находят в ней постоянную утешительницу и благодетельницу. Собственными руками она шьет фуфайки для детских приютов, и ходит в церковь не иначе, как в сопровождении лакея.

Однажды, полковник Доббин с семейством встретил ее в Лондоне, перед воротами одного из человеколюбивых заведений. Ребекка скромно потупила глаза и улыбалась, когда это почтенное семейство бросилось от нея в сторону. Эмми схватила за руку Джорджа, прекраснаго молодаго джентльмена, Доббин взял на руки маленькую Жанету, которую, повидимому, он любил больше всего на свете - больше даже, чем свою «Историю Пунджабы.»

«И больше чем меня», думает со вздохом мистрисс Эмми.

Но это едва-ли справедливо. Вилльям всегда ласкал и лелеял свою нежную супругу, и Амелия, как можете вообразить, отвечала ему тем же.

Vanitas vanitatum et omnia vanitas! Кто из нас истинно-счастлив в этом мире? Какой смертный может оставаться вполне довольным после исполнения своих желаний? И все ли мы знаем, чего хотим?..

Дети! спрячьте марионетки в ящик: игра наша окончена.