Часть II - ГЛАВА XVIII. - Для кого кептен Доббин купил фортепьяно?

Повесть наша завязла на несколько мгновений между великими событиями и лицами, и зацепилась, в некотором роде, за полу всеобщей истории Европы. Орлы Наполеона Бонапарте вылетели из Прованса, где они уселись после кратковременнаго пребывания на Эльбе, и затем, перелетая с кровли на кровлю, достигли наконец до высочайших башень парижскаго собора Notre Dame; но кто бы мог подумать, что эти благороднейшия птицы великих людей могут как-нибудь ненароком заглянуть, с позволения сказать, на Россель-Сквер, где человечество прозябает спокойно, в согласии и мире, не думая и не замечая, зачем, куда и для чего летят быстрокрылые орлы?

- Наполеон высадился при Каннах.

Ничего нет удивительнаго, что Вена засуетилась в паническом страхе, Пруссия насторожила уши, Талейран и Меттерних глубокомысленно закивали головами, между тем как принц Герденберг и маркиз Лондондерри совсем сбились с толку; но каким образом, скажите на милость, известие в этом роде могло разстроить спокойствие молодой девицы на Россель-Сквере?

И жила мисс Амелия безмятежно в своей уютной комнатке верхняго этажа, и ночной сторож весело распевал перед ея окном свою дикую песню, возвещая россель-скверскому миру, что вот, дескать, пора ложиться спать, потому-что пробил такой-то час. На улице молодую девицу охраняли железныя перила, и если случалось ей идти за ленточкой на Соутамптонский-рынок, чорный слуга, вооруженный огромной палкой, неминуемо следовал по пятам своей барышни, изъявляя отчаянную готовность защитить ее от всякой напасти. Родители берегли ее как зеницу ока, лелеяли, ласкали, и когда барышня уходила в спальню, ангелы-хранители бодрствовали еженощно над ея изголовьем. Что жь? неужели европейская борьба не пощадит этой бедной, скромной, беззащитной девушки, которая так мило воркует над своими голубиными мечтами, или вышивает муслиновые воротнички на Россель-Сквере? Неужели громы военной бури разразятся и над тобой, прелестный, скромный, оранжерейный цветочек, взлелеянный под родительскою кровлей?

Да, наполеоновы орлы задели своими крыльями бедную мисс Эмми Седли. История ея сердца тесно соединена с политической историей Европы.

Во первых; роковая весть о Наполеоне проглотила богатство ея отца. Все его спекуляции и коммерческия соображения перевернулись вверх дном, и ни одно предприятие не удалось. Товарищи по торговле обанкротились, и биржевые фонды повысились именно тогда, когда, по его разсчетам, выходило; что они непременно упадут. Впрочем, к чему тут пускаться в дальнейшия подробности? Если коммерческий успех сопровождается движением медленным и нерешительным, за то всякому известно; как быстро и легко может разориться богатейший негоциант.

Старик Седли хранил зловещую тайну в глубине своего собственнаго духа. Все; повидимому, шло своим обыкновенным чередом в его спокойном и богатом доме: добрая мистрисс Седли не подозревала ничего, и хлопотливо вела свои делишки, занимаясь хозяйством и делая визиты магазинам в утренние часы; прелестная дочка постоянно погружена была в одну и ту же нежную мысль, и решительно не заботилась о том, что совершается на европейской почве в политическом и коммерческом мире.

Однажды вечером, мистрисс Седли писала пригласительные билетики, которые надлежало отправить к ея будущим гостям; Осборны недавно давали бал и, разумеется; ей не отставать же от других. Джон Седли воротился домой очень поздно, и сидел теперь молча и задумавшись у камина, между тем как его супруга лепетала разный вздор. Эмми ушла в свою комнату с больною головой и стесненным сердцем.

- Бедняжка! она совсем истосковалась, проговорила мать: Джордж Осборн вовсе не думает о невесте. Эти гордецы ужь, право, начинают меня выводить из терпения. Чопорныя девчонки не были у нас около трех недель; Джордж два раза был в городе и не думал завернуть к нам. Эдуард Дель видел его в опере. Эдуард, я знаю, с радостью готов на ней жениться, да и кептен Доббин, если не ошибаюсь… только у меня душа не лежит к этому человеку. Каким, подумаешь, денди стал выглядывать этот Джордж Осборн! И приступа нет. Да ведь этак, пожалуй, будет и на нашей улице праздник, коль на то пошло. Два, три ласковых словечка Эдуарду Делю, и вот мы увидим, что из этого выйдет. Надобно дать бал, мистер Седли. Что жь ты ничего не промолвишь, Джон? Во вторник, что ли, через две недели - а? Что ты ничего не отвечаешь? Ах, Боже мой, не случилось ли чего-нибудь?

Джон Седли быстро вскочил с кресел на встречу к своей жене, которая бросилась к нему. Он обнял ее, поцаловал, и сказал прерывающимся голосом:

- Мы разорились, Мери. Нам должно, моя милая, вновь начинать свою жизнь. Ужь лучше разом объявить тебе обо всем: знай, Мери - я банкрот.

Говоря таким образом, он дрожал всеми членами, и едва держался на ногах. Ему казалось, что эта оглушительная весть поразит и отуманит его бедную жену, неслыхавшую от него жесткаго слова во все время их супружеской жизни. Но вышло на поверку, что он сам был гораздо более растроган, несмотря на то, что удар внезапно обрушился над головою мистрисс Седли. Когда он упал в изнеможении на свои кресла, жена с твердостью приняла на себя обязангость его утешительницы, между тем как он воображал, что эта роль будет принадлежать ему. Мистрисс Седли взяла его трепещущую руку, поцаловала и обвила ее вокруг своей шеи; она называла его своим Джоном, своим милым Джоном, своим старым мужем, своим добрым старым мужем, и при этом тысячи безсвязных слов, внушенных нежностью и любовью, полились потоком из ея любящей груди. Эти утешения, эти ласки, искренния, добродушныя и простыя, расположили его сердце к невыразимо-отрадной грусти, и освободили его душу от сокрушительнаго бремени отчаянной тоски. Более чем когда-либо, Джон Седли сознавал себя счастливым мужем и отцом семейства.

И долго сидели они среди безмолвия спокойной ночи, поверяя друг другу тайны своей души. Джон Седли говорил жене о своих неудачах и потерях, разсказывал, как изменили ему некоторые старинные друзья, и как другие люди, которых почти не знал он, поступили с ним великодушно. Мистрисс Седли слушала внимательно, и только раз - один только раз в продолжение всей этой беседы, сердце верной супруги обнаружилось в порыве неудержимой грусти.

- Боже мой, Боже мой! воскликнула она, что-то будет теперь с бедной Эмми!

Отец забыл про бедную Эзгаи. Она лежала в своей спальне с открытыми глазами, и сон бежал далеко от ея взолнованной души. В родительском доме, среди друзей, в обществе матери и отца, она была одна. Многие ли станут без разбора говорить о тайнах своего сердца? Кто согласится быть откровенным там, где нельзя разсчитывать на взаимную симпатию, где даже не могут и понять нас окружающия особы? И так, мисс Амелия Седли жила отшельницей под родительскою кровлей, и некому ей было вверить своей задушевной тайны. Не было у ней искренняго друга именно тогда, когда всего более был для нея нужен искренний друг. Она не могла разсказывать старушке-матери о своих опасениях и заботах; будущия золовки чуждались ее с каждым днем больше и больше. И были у ней такия зловещия предчувствия, сомнения и опасения; в которых она не могла признаться даже самой себе; хотя они уже давно томили и терзали ея душу.

Ея сердце продолжало жить верой и надеждой, что Джордж Осборн еще достоин ея, еще верен своей невесте, хотя разсудок громко убеждал ее в противном. Как часто она говорила и писала ему, не получая в ответ ни одного разумнаго слова! Его эгоизм и равнодушие становились слишком очевидны, даже для глаз ослепленных любовью. Кому же несчастная страдалица вверит историю своей ежедневной пытки и борьбы? Сам ея герой понимал ее, может-быть, только вполовину, если не меньше. Она не хотела и не смела признаться себе самой, что человек, котораго она полюбила, стоит гораздо ниже ея, и что она слишком поторопилась вручить ему свое сердце. Мисс Амелия была слишком скромна, нежна, слишком доверчива, слова, слишком женщина для того, чтоб по произволу изменять обеты, раз навсегда произнесенные ея сердцем.

Так проходила затворническая жизнь мисс Амелии Седли, когда, в марте месяце, тысяча-восемьсот-пятнадцатаго года, Наполеон Бонапарте высадился при Каннах, и вся Европа забарабанила тревогу, и фонды упали на лондонской бирже, и старик Джон Седли разорился.

Мы не намерены идти за почтенным негоциантом через все мытарства, которым он должен был подвергаться на пути к окончательному разорению. Его огласили на королевской бирже - он не явился; векселя его были предъявлены, и банкрутство сделалось формальным. Движимое и недвижимое имение на Россель-Сквере подвергнули аресту и продали с молотка. Джон Седли и его семейство удалились, как мы видели, приклонить свои головы, где Бог послал.

Само-собою разумеется, что несчастный банкрут не мог более держать в своем доме слуг и служанок, которых имена появлялись по временам на этих страницах. Все эти достойныя особы были удовлетворены сполна, и Джон Седли наградил их с джентльменскою щедростью, которую часто в его положении обнаруживают люди, обремененные только огромными долгами. Им было очень жаль покинуть теплыя места; но никто, однакожь, не обнаружил отчаянной грусти при разставаньи с великодушными господами. Горничная Амелии заплакала немного, йалуя свою барышню в последний раз, но скоро успокоилась совершеннейшим образом, когда удалось ей приискать доброе местечко в джентльменском квартале англииской столицы. Чорный Самба, очертя голову, решился завести харчевню, и заведение его красуется доныне в одном из лондонских предместий. Честная старушка, мистрисс Бленкиншоп, видевшая на Россель-Сквере рождение Джозефа и Амелии, и даже присутствовавшая на свадьбе Джона Седли и его жены, осталась без жалованья при своих господах, так-как, с течением времени, ей удалось сколотить деньжонок на чорный день. Она последовала за несчастными людьми в их скромное убежище, продолжала служить им верой и правдой, и ворчала повременам на мистрисс Седли.

Безпрестанныя столкновения и споры с кредиторами измучили беднаго старика до такой степени, что, в продолжение каких-нибудь шести недель, он постарел гораздо более, чем прежде в продолжение пятнадцати лет. При этих столкновениях и спорах, самым неумолимым и упорным его оппонентом оказался Джон Осборн, старый его друг, сосед и кум, - Джон Осборн, котораго он вывел в люди, поставив на гладкую дорогу в коммерческом мире, - который был ему обязан тысячу раз, и который, наконец, помолвил своего сына на дочери Седли. Чем же могут быть объяснены враждебныя чувства Джона Осборна?

Если, примером сказать, два задушевные приятеля, из которых один был одолжен другому сотню тысячь раз, столкнулись как-нибудь между собою на базаре житенской суеты и поссорились из-за какой-нибудь погремушки, то облагодетелъствованный друг нередко преследует своего благодетеля гораздо строже, чем всякий посторонний враг или соперник. В таких случаях, чтобы оправдать свое собственное жестокосердие и неблагодарность, он непременно доказывает вину противной стороны. Он не эгоист, не сердится, что спекуляция не удалась - нет, совсем нет - но его беснует собственно то обстоятельство, что товарищ завлек его в эту спекуляцию с самыми низкими намерениями, которых, разумеется, он отнюдь не подозревал в его чорной душе. Таким образом, задушевный приятель старается доказать, что несчастный его партнер - низкий человек с головы до ног, иначе, пожалуй, легко подумают, что он сам плут первой руки.

Притом, в коммерческом мире, как всем известно, существует общее правило, удобно располагающее кредиторов к строгости, - правило, что люди в затруднительных обстоятельствах редко ведут себя с безъукоризненною честностию. Почти всегда они скрывают что-нибудь, преувеличивают вероятность счастливой удачи, рискуют зажмуря глаза и очертя голову, утаивают настоящее состояние вещей, говорят, что дела их процветают, между-тем как нет для них ни малейшей надежды; они улыбаются (и что это за кислая улыбка!) на краю банкротства, готовы воспользоваться всяким предлогом для отсрочки платежа, и даже безсовестно вступают в новые долги, чтобы отдалить по крайней мере на несколько дней неизбежную гибель.

- Прочь, прочь… дурная трава из поля вон! кричал торжествующий кредитор, обременяя проклятиями своего погибающаго врага. Пусть он пропадает как собака. Мы не обязаны потакать безчестным людям.

- Глупец! зачем ты хватаешься за соломенку? говорил спокойный здравый смысл утопающему человеку.

- Негодный, жалкий человек! долго ли ты будешь вилять и увертываться от неизбежной необходимости вписать свое имя на столбце роковой газеты? говорит процветающий счастливец коммерческаго мира оторопевшему горемыке, поставленному на край мрачной бездны.

Джон Осборн преследовал своего задушевнаго друга с отчаянным упорством закоснелаго врага. Ктому же, надлежало ему окончательно разорвать тесную связь между дочерью Седли и своим собственным сыном, и так-как обе фамилии зашли слишком далеко в этом деле, компрометируя некоторым образом счастье и даже нравственный характер бедной девушки, то необходимо было выставить сильнейшия причины для такого разрыва, и Джон Осборн, во что бы ни стало, должен был доказать, что поведение Джона Седли никуда не годится.

Таким образом, на бирже, в присутствии кредиторов, Джон Осборн обнаруживал отчаянное презрение к Джону Седли, и это почти совсем доканало разбитое сердце погибающаго человека. Всякия сношения Джорджа с мисс Амелией были запрещены строжайшим образом, под опасением отеческих проклятий, если молодой человек, сверх чаяния, задумает опять сделаться внимательным к своей бывшей невесте. Произнося это непреложное veto, Джон Осборн не посовестился оклеветать невинную девушку, называя ее легкомысленной и ветреной кокеткой, заслуживающей полнаго презрения со стороны порядочнаго джентльмена. Гнев и ненависть отличаются, между-прочим, тем оригинальным свойством, что клеветник, с течением времени, сам начинает мало-по-малу верить в справедливость своих наговоров и сплетней. Джон Осборн был, в самом деле, убежден, что Амелия пренегодная девчонка.

Когда совершилась роковая катастрофа, и несчастное семейство банкрота переехало из Россель-Сквера к Аделаидиным виллам, Амелия должда была увидеть, что все кончилось между нею и Джорджем. Джон Осборн потрудился написать к ней собственноручное письмо, где, в грубых выражегиях, извещал молодую девушку, что отныне и впредь навсегда имеют быть прекращены всякия обязательства между двумя фамилиями, поелику господин Джон Седли, к великому огорчению и соболезнованию, обнаружил, в последнее время, многия качества и свойства, несовместныя с достоинством истинннаго джентльмена. Все эти удары молодая девушка перенесла с такою твердостию, какой вовсе не ожидала от нея мистрисс Седли (старик Джон мало думал о своей дочери; голова его исключительно была занята собственными делами, бросавшими мрачную тень на его коммерческую честь и доброе имя). Амелия прочитала письмо старика Осборна с холодным спокойствием и грустной улыбкой на устах. Оно только служило для нея подтверждением мрачных предчувствий, уже давно бременивших ея душу. Она прочитала себе приговор за преступление, в котором давно была виновата, и приговор этот казался справедливым; зачем, в самом деле, она любила слишком сильно, наперекор внушениям разсудка? И теперь, как прежде, бедная девушка не обнаруживала своих мыслей. Горькая чаша ея страданий уже давно была наполнена до самаго края, и последния события не прибавили к ней ни одной капли. Таким образом, она перебралась из большого дома в маленькую хижину без всяких взрывов болезненной тоски. Большую часть времени, теперь как и прежде, она оставалась в своей маленькой комнате, предавалась безмолвной грусти, и таяла как свечка со дня на день.

Из этого, однакожь, вовсе не следует, что все женщины, при подобных обстоятельствах, ведут себя совершенно одинаковым образом. Вы, на пример, милая моя мисс Буллок, отнюдь ие стали бы крушить и томить своего джентльменскаго сердца. Вы принадлежите к числу женщин с твердою душою, и у вас есть свой неизменныя правила. Я с своей стороны тоже, мне кажется, не стал бы мучиться по пустякам; сердце мое довольно настрадалось на своем веку; и, признаюсь, я с успехом вынырнул из омута страданий. Но есть на свете создания чрезвычайно слабыя, с хрупкими, деликатными и до крайности нежными сердцами.

Старик Джон Седли редко думал о сношениях между Джорджем и Амелией; но когда случалось ему намекать на этот пункт, он становился чрезвычайго мрачным и выходил, бывало, из себя, также как сам господин Осборн. Он проклял Осборна и все его семейство, как бездушное, безнравственное и в высшей степени неблагодарное. Никакия силы и власти, клялся он, не заставят его выдать свою дочь за сына этого негодяя, и на этом основании он приказал Амелии выгнать Джорджа из своей души, и возвратить ему все полученныя от него письма и подарки.

Амелия обещалась повиноваться, и тут же, не делая значительных усилий над своим сердцем, взяла из своей шкатулки две или три безделки, полученныя в подарок; но когда дело дошло до писем, она вынула их из таинственнаго убежища, где они хранились, и начала читать их, все до одного, читать пристально, благоговейно, как-будто и без того она не знала их наизуст. Неужели ей разстаться с этим единственным сокровищем от прежней жизни? Нет, это свыше ея сил. Она положила их опять на свою грудь, как мать, которая, случалось ли вам видеть это? - прижимает к своим устам и лелеет на своих руках умершаго младенца. Амелия почувствовала, что она умрет или сойдет с ума, как-скоро судьба лишит ее и этого последняго утешения. Как, бывало, она краснела и расцветала, когда приходили эти письма! Как билось ея сердце, и с какою торопливостью она убегала в свою комнатку, чтобы прочесть их наедине, втихомолку! Нет нужды, что они были иной раз холодны как лед; любящее сердце молодой девушки с непостижимым искусством умело открывать в них искры пламенной и нежной страсти. Случалось, через них проглядывал какой-то странный и наглый эгоизм, нет нужды: Амелия всегда умела извинить своего благороднаго и великодушнаго друга.

И над этими ничтожными бумагами задумывалась теперь молодая девушка, не зная себе покоя ни днем ги ночью! Она жила в своей прошедшей жнзни, а каждое письмо припоминало ей какую-нибудь подробность из похождений возлюбленнаго друга. Как хорошо она помнила его речь и взоры, его костюм. Все его жесты при том или другом свидании! И Джордж Осборн не существует более для мисс Амелии Седли! Его письма - единственные остатки затухшей страсти и единственное занятие ея жизни. Она будет их читать и перечитывать до последняго вздоха ея груди.

На смерть смотрела она с невыразимою отрадой. Там, за могилой, думала Амелия, ни что мне не помешает следовать за ним.

Не думайте однакожь, что я пишу панегирик этой героине или выставляю ее за образец подражания для приятельницы моей, мисс Буллок. Сия последняя девица не нуждается в моих советах, и превосходно знает, как, в том или другом случае, должно сообщать направление своим джентльменским чувствам. Мисс Буллок никогда бы не довела себя до тех крайностей, в которыя, по неопытности и неблагоразумию, была вовлечена мисс Амелия Седли. Что за разсчет отдать невозвратно свою любовь, пожертвовать своим сердцем, не имея впереди ничего, кроме голословнаго обещания, которое можно нарушить в одну минуту?

Еслиб Амелия могла слышать, какия комментарии делались на ея счет в джентльменском кругу, откуда она изгнана банкротством отца, она увидела бы, в чем состояло ея преступление, затмевавшее ея нравственный характер. Мистрисс Смит положительно была уверена, что такой ветренгицы свет не производил; мистрисс Браун всегда, можно сказать, с ужасом смотрела на такую страшную фамилиярность с молодым человеком, и всегда на этот счет предостерегала своих милых дочерей.

- Ну, разумеется, не жениться же капитану Осборну на дочери банкрота, говорили девицы Доббин. Довольно и того, что фамилия обманута отцом. Чтожь касается до этой малютки, Эммы, глупость ея ужь право превосходила все…

- Все… что? заревел кептен Доббинг. Разве они не были помолвлены с детских лет? И чем, желал бы я знать, неровен этот брак? Какая безумная душа осмелится заикнуться дерзким словом против этого чистаго, невиннаго, нежнаго создания - против этого ангела в женскож теле?

- Потише, Вилльям, потише, сударь, мы не мужчины, возразила мисс Дженни. Мы не можем сражаться с вами. И что жь такое? Мы ничего не сказали против мисс Седли, кроме того, что ея поведение было до крайности неблагоразумно - чтоб не называть его худшим именем - и что ея родители принадлежат к известной породе людей, которые вполне заслужили свое несчастье.

- Ужь не хочешь ли ты сам, Вилльям, посвататься за мисс Седли? спросила мисс Анна саркастическим тоном: в добрый час; сердце ея свободно. Хи, хи, хи! Какая чудесная партия… хи! хи!

- Мне жениться на мисс Седли! воскликнул Доббин, красный как жареный гусь, и с трудом удерживая порывы сильнейшаго негодования. Думаете ли вы, милостивыя государыни, что она способна играть своими чувствами, так же как вы? Смейтесь над этим ангелом, подскрыливайте над ним сколько угодно, она вас не услышит. Как тут не смеяться? она беззащитна и несчастна, следовательно, вы можете обижать ее вдоволь. Ну, мисс Анна, продолжайте: вы шутите очень мило, и все мы с удовольствием слушаем ваши остроты.

- Говорю тебе опять, Вилльям, мы не мужчины, заметила мисс Анна.

- Да, клянусь честью, я очень жалею, что все это мне сказано не мужчиною, проревел этот неукротимый британский лев. Еслиб какой-нибудь мужчина осмелился произнести против нея обидное слово, я увидел бы, чорт побери, какой у него лоб, чугунный или медный. Но мужчины не говорят таких вещей, мисс Анна, женщины одне только умеют шушукат, пищать, визжать и сплетничать, как-скоро речь заходит о женщине… Ну, опять пойдет потеха… полно, полно. Я вед только назвал вас гусынями, продолжал Вилльям Доббин, заметив, что розовыя глазки мисс Анны отуманиваются обыкмвенной влагой. Ну, ну, вы не гусыни, вы лебеди… все что хотите, только, пожалуиста, оставьте в покое мисс Седли.

- Уму непостижимо, отчего это Вилльям привязался к этой востроносой кокетке! думали единодушно мистрисс Доббин и все ея дочки. Для такой глупости и примеров не сыщется на белом свете.

И на этом основании, оне трепетали единосердечно, воображая, что хитрая кокетка, брошенная Осборном, завербует себе новаго обожателя в лице одурелаго Вилльяма Доббина. Им было известно, что такие опыты производились весьма часто в кругу их знакомок, и - почему знать? - быть-может оне сами поступили бы точно таким образом на месте бедной девушки, покинутой своим женихом. В этом последнем случае, предчувствия их могли основываться на собственном их понятии о подобных опытах.

- Это еще слава Богу, мама, что полк их скоро выступает за границу, говорили молодыя девицы: авось это, по крайней мере на время, освободит брата от сетей кокетки.

Дело, в самом деле, получало именно такой оборот, скоро возведенный на стенень историческаго факта. По распоряжению судьбы, корсиканский выходец должен был принять деятельное участие в этой домашней драме, разыгрываемой на базаре житейской суеты; ей бы и не кончиться без могущественнаго содействия этого великаго героя в политическом мире. Наполеон решительно разорил в конец господина Джона Седли. С его прибытием, вся Франция стала под ружье, Европа заколыхалась, и, что всего хуже, фонды решительно упали на лондонской бирже. Между тем как Французы группировались на Майском поле под победоносными орлами, четыре европейские гиганта готовились устроить chasse à l’aigle, и один из них явился в британской армии, где между-прочим были два знаменитые героя: кептен Доббин и капитан Осборн.

Новость о возвращении Наполеона с острова Эльбы и прием, оказанный ему в столице Франции, преисполнили огненным энтузиазмом весь Трильйонный полк, еще так недавно отличавшийся своими похождениями по ту сторону океана. Благородное честолюбие, надежда, патриотическое рвение восиламенили всех, от полковника до последняго барабанщика, и каждый готов был поблагодарить лично от себя корсиканскаго выходца за его неугомонную юркость. Уже давно Трильйонный полк горел нетерпением доказать своим товарищам в британской армии, что вест-индский зной и жолтая лихорадка не истребили в нем порывов мужества и чести, и вот наступила наконец желанная пора для подвигов великих. Стоббль и Спуни надеялись, без всяких хлопот, получить следующий чин, майорша Одауд надеялась, в конце компании, подписываться мистрисс полковницей Одауд Трильйоннаго полка. Приятели наши, Доббин и Осборн, разделяли, каждый по своему, всеобщий восторг: Доббин был спокоен, тих и важен, мистер Осборн беззаботно предавался увлечению пылкаго чувства, и оба в одинаковой степени готовы были исполнить свою обязанность на поле чести и славы.

Волнение, произведенное повсюду свежим политическим событием, было такого рода, что в столице почти не обращали внимания на частныя дела, и вот почему собственно Джордж Осборн, занятый приготовлениями к неизбежно-предстоявшему походу, пропускал почти мимо ушей все другия события, которыя, нет сомнения, были бы для него интересны в мирное время. Сказать правду, он не слишком огорчен был катастрофой, разразившейся над головою добраго мистера Седли. Он имел поэтическое совещание с своим портным в тот самый день, когда кредиторы в первый раз обступили этого несчастнаго джентльмена. Старик-отец разсказал ему о постыдном и безчестгом поведении банкрота, намекнул деликатным образом о необходимости прервать всякия сношения с легкомысленной девочкой, и, в заключение, дал ему в тот вечер значительную сумму денег для закупки разных разностей, необходимых для похода, Джордж принял деньги с великим удовольствием, и пожелал своему родителю спокойной ночи. Печатныя объявления уже висели над окнами дома Седли, где он провел многое множество приятных часов. Джордж ясно разсмотрел их при свете луны, когда проходил мимо этого дома на свою городскую крартиру. Стало-быть, гостеприимный дом был заперт для бедной Эмми и родителей ея; куда жь они девались, и где их настоящий приют? Мысль о погибели несчастнаго семейства произвела неприятное впечатление на его душу. Джордж был в этот вечер очень задумчив и печален в общей зале гостинницы «Пестраго Быка», где была его квартира, и пил слишком много, так-что это обратило на него внимание товарищей, сидевших за общим столом.

Скоро пришел Доббин, и заботливой рукою отстранил от него четвертый или пятый стакан пунша, который он велел подать себе собственно от скуки; но когда друг Доббин обнаружил намерение вступить с ним в серьезный разговор, Осборн отклонился от всяких ответов, и признался, что ему чертовски грустно.

Через три дня, Доббин застал своего друга в его комнате. Осборн сидел, облокотишимсь руками на стол, заваленный газетными листами, и был, казалось, погружен в мрачное раздумье,

- Что с тобою, мой друг? с безпокойством спросил кептен Доббин.

- Она… она прислала мне назадъ… мои подарки… вот эти. демонския побрякушки. Посмотри сюда! Доббин взглянул на пакет с надписью: «Капитагу Джорджу Осборну». Надпись была сделана известною рукою. Подле пакета в безпорядке лежали: золотое колечко, серебряный перочинный ножик, купленный для нея на ярмарке Джорджем, когда он был еще мальчиком, золотая цепочка и миньятюрный медальйон с волосами.

- Все кончено! сказал Осборн с глубоким стоном, вызванным, вероятно, угрызением совести. Вот тебе, Вилльям, читай, если хочешь.

Он подал ему небольшое письмецо из нескольких строк. Доббин прочитал:

«Папенька приказал мне возвратить вам все сий подарки, полученные от вас в счастливые дни моей жизни. Я пишу к вам в последний раз. Не сомневаюсь, вы также как я чувствуете всю силу поразившаго нас удара. Я первая разрешаю вас от обязательства, котораго исполнение невозможно при настоящей бедности нашего семейства. Я уверена также, что вы не разделяете жестоких подозрений господина Осборна, которыя, быть-может, всего более сокрушают разбитое сердце моего отца. Прощайте. Прощайте. Стану молиться Богу, чтобы он подкрепял меня среди всех этих несчастий, и благословил вас навсегда. А.

«Я буду играть на фортепьяно, - на вашем фортепьяно. Как это мило с вашей стороны прислать мне эту - теперь уже единственную мою драгоценноеть!»

Доббин был джентльмен удивительно нежный. Взгляд на страдающих детей или женщин всегда приводил его в трогательяое умиление. Мысль, что Амелия скорбит душевно и томится в своем одиночестве, переполняла его душу невыразимою тоской, и он обнаружил такие признаки внутренняго волнения, которые, быть-может, не совсем приличны мужу с характером решительным и твердым. Он клялся, что Амелия - небесный ангел, и с этим мнением Джордж согласился теперь от чистаго сердца. Еще раз мистер Осборн пересмотрел историю их общей жизни, и воображение нарисовало ему картину этой девушки с детских ея лет до перваго цвета роскошной юности: всегда и везде так она мила, невинна, очаровательно-простодушна и безъискусственно-нежна!

И неужели он должен потерять все это тогда, как ему ничего не стоило овладеть сокровищами этой юной души?.. Тысячи нежных сцен и воспоминаний пронеслись перед его умственным взором: везде, всегда и во всем она была прелестна и добра. А он?.. мистер Джордж Осборн покраснел от стыда и угрызений, когда собственный его эгоизм и равнодушие пришли в контраст с этой совершеннейшей чистотою. Он забыл теперь шумныя явления в политическом мире, забыл свой честолюбивые планы, и друзья начали разсуждать только о дочери банкрота.

- Где они теперь? спросил Осборн после продолжительной беседы и длинной паузы.

Надобно сказать к его стыду, что, с некотораго времени, он совершенно выпустил из вида свою невесту, и не знал, куда переселилось несчастное семейство Джона Седли.

- Где они теперь? к письму не приложен адрес.

Доббин знал где они. Он не только отослал к ним фортепьяно, но в добавок отправил, по городской почте, письмо к мистрисс Седли, испрашивая позволение навещать их на знаменитых Виллах Аделаиды. И не далее как вчера он видел добрую старушку, видел мисс Амелию и, что всего важнее, сам принес в гостинницу «Пестраго Быка» это прощальное письмо и пакет, которые так глубоко растрогали душу и сердца обоих друзей.

Добросердечный джентльмен с удовольствием увидел, что мистрисс Седли изъявила полную готовность принять его радушно, как одного из коротких приятелей, навещавших ея госгеприимный дом на Россель-Сквере. Старушка находилась еще под влиянием свежих впечатлений после прибытия фортепьяно, которое, как она догадывалась, прислал Джордж в знак памяти и дружбы. Не считая нужным исправлять эту ошпбку достойной леди, кептен Доббин выслушал внимательно ея длинную и жалобную повесть, соболезновал ея лишениям. и бедствиям, и вполне согласился, что старик Осборн обнаружил чорную неблагодарность к своему благодетелю и другу. Когда наконец мистрисс Седли поугомонилась в излиянии сердечной грусти, Доббин осмелился попросить позволение засвидетельствовать лично свое почтение мисс Амелии, которая, как-обыкновенно, была всегда наверху в своей одинокой каморке. Через несколько минут, мать свела ее с лестницы, и бедняжка вошла в комнату, трепещущая и бледная как полотно.

Ея могильная наружность и мрачныя черты отчаяния на всей ея фигуре были так поразительно-резки, что благородный Вилльям Доббин затрепетал при взгляде на юную страдалицу, и ясно разобрал на ея челе роковые следы зловещих предчувствий. Она посидела с ним минуты две или три, и потом, вручая ему пакет, проговорила голосом нерешительным и.слабым:

- Потрудитесь отдать это капитану Осборну и… и я надеюсь, что он совершенно здоров и… это очень любезно, что вы пожаловали к нам и.. и мы все полюбили наш новый домик, и нам здесь хорошо. И… и… я пойду наверх, мама, потому, что… такъ… мне что-то не здоровится сегодня. Прощайте, капитан.

С этими словами, мисс Амелия сделала книксен, улыбнулась, и побрела назад в свою каморку. Мать, провожая ее наверх, бросила на Доббина взгляд, исполненный отчаянной тоски; но великодушный джентльмен не нуждался в таком безмолвном обращении к себе; он сам любил ее слишком нежно, чтобы не сочувствовать ея горю. Невыразимая грусть, соболезнование, страх, глубоко заронились в его душу, и он поспешил удалиться из этого приюта нищеты и скорби.

Как-скоро мистер Осборн услыхал, что приятель его знает, где они живут, вопросы его обнаружили нетерпение и пылкость пробудившейся страсти. Как он ее видел? В каком положении застал? Что она делала? Что говорила?

Кептен Доббин взял его руку, пристально взглянул ему в лицо, и сказал:

- Джордж! Она умирает!

Больше ничего не мог вымолвить кептен Доббин.

Во всем доме, где приютилось несчастное семейство банкрота, была только одна служанка, бойкая ирландская девушка, исправлявшая все обязанности горничной и кухарки. Несколько дней сряду она старалась утешить свою барышню и разогнать ея тоску своею болтовней; но Эмми ничего не отвечала; едва-ли даже и знала она какия попытки делаются в ея пользу другими людьми.

Часа через четыре после дружескаго разговора между Доббином и Осборном, девушка-ирландка вбежала в комнату Амелии, где она вечно сидела над своими письмами, читая и перечитывая их сотню тысяч раз. Девушка улыбнулась, бросила веселый и лукавый взгляд, и даже затянула какую-то песню, чтобы обратить на себя внимание бедной Эмми, которая однакожь ничего не видала и не слыхала.

- Мисс Эмми! закричала ирландка.

- Иду, отозвалась Эмми, не оглядываясь назад.

- Пришли к вам, продолжала веселая девушка. Там внизу понимаете? кто-то спрашивает вас, и вот к вам новое письмо… перестаньте читать старыя, мисс Эмми.

И она подала ей записку, в которой Эмми прочла следующия слова:

«Я должен вас видеть. Милая, обожаемая Эмми… жизнь моя… любовь моя… ангел Эмми, прийди ко мне.»

Джордж и мистрисс Седли разговаривали внизу, пока читалось на верху это новое письмо.