Глава VI. Вода! Вода!

Через два часа, следовательно часов около четырех, я проснулся. Едва успела до некоторой степени удовлетвориться самая настоятельная потребность измученного организма, как мучительная жажда снова дала себя чувствовать. Я не мог больше спать. Мне только что снилось, что я купаюсь с быстром потоке, среди зеленых берегов, осененных деревьями; проснувшись, я снова очутился в безводной пустыне и вспомнил, что, как сказал Омбопа, если мы не найдем в этот день воды, то непременно погибнем. Никакое человеческое существо не может долго жить без воды в такую жару. Я сел и принялся тереть свою нахмуренную физиономию скорченными, высохшими руками. Губы у меня засохли и запеклись, веки точно склеились и только после усиленного трения мне удалось с усилием открыть глаза. До рассвета было уже недалеко, но никакой освежительной утренней прохлады не ощущалось в воздухе, который был переполнен каким-то горячим сумраком, не поддающимся никакому описанию. Остальные все еще спали. Мне показалось, что я начинаю мешаться в уме от жажды, истощения и недостатка пищи.

Как только проснулись остальные, мы начали все вместе обсуждать наше положение, которое было довольно серьезно. У нас не оставалось ни одной капли воды. Мы трясли и опрокидывали свои фляжки, лизали пробки, но все напрасно: они были сухи, как щенки. Гуд вытащил бутылку водки, которая была у него на попечении, и смотрел на нее с жадностью; по сэр Генри поспешно ее отнял, потому что спиртные напитки только ускоряют катастрофу при подобных обстоятельствах.

- Мы непременно умрем, если не найдем воды, сказал он.

- Если верить карте старого Сильвестры, она должна быть где нибудь поблизости, заметил я. Но мое замечание никому не доставило особенного удовольствия. Для всех было так очевидно, что этой карте невозможно очень доверять. Мало-помалу начало рассветать, и пока мы тут сидели, смущенно поглядывая друг на друга, я заметил, что готтентот Вентфогель встал и пошел, не спуская глаз с земли. Вдруг он остановился, испустил странное гортанное восклицание и указал на что-то у себя под ногами.

- Что там такое? закричали мы, и все разом вскочили и подбежали к нему.

- Ну, сказал я, это довольно свежий след антилопы. Что же из этого?

- А то, что антилопы никогда не уходят далеко от воды, отвечал он по-голландски.

- Правда я совсем об этом забыл. Слава тебе Господи!

Это маленькое открытие вдохнуло в нас новую жизнь; удивительно, право, как человек цепляется за малейшую надежду, когда находится в отчаянном положении, и притом сейчас же чувствует себя чуть ни счастливым. В темную ночь приятно увидать хоть одну звездочку.

Между тем Вентфогель поднял свой курносый нос и начал нюхать горячий воздух, ни дать ни взять - старый баран, который чует опасность. Вдруг он сказал:

- Я чую воду!

Тут мы просто возликовали, так как прекрасно знали, какое удивительное чутье у этого дикого народа. Как раз в эту минуту солнце взошло в полном блеске и нашему взору представилось такое величественное зрелище, что на время мы даже забыли свою жажду.

И было отчего: не дальше, как миль за сорок или пятьдесят от нас, сияли горы Царицы Савской, отливая серебром, при первых лучах утреннего солнца, а вправо и влево от них тянулась на многие сотни миль великая цепь Соломоновых гор. Теперь, когда я сижу в своей комнате и стараюсь дать понятие о необыкновенной красоте и величии этого зрелища, я чувствую, что у меня не достает слов для его описания. Даже перед воспоминанием о нём я бессилен. Прямо перед нами высились две гигантские горы, которым нет подобных во всей Африке, да пожалуй, и в целом свете, каждая вышиною тысяч в пятнадцать футов по крайней мере. Они стояли не больше, как в двенадцати милях одна за другой, и соединялись полосою отвесных утесов, уходя высоко, высоко за облака, во всем своем подавляющем, белоснежном величии. Они напоминали гигантские столбы колоссальных ворот. Скалистая полоса, соединяющая их между собою, казалась вышиною около тысячи футов и была совершенно отвесна; а по обе их стороны тянулись ряды точно таких же утесов, прерываемых плоскими горами со столообразными вершинами, напоминающими известную всему свету гору в Кэптауне. Такая форма гор вообще часто встречается в Африке.

Не могу выразить, какое грандиозное впечатление производила эта картина. Было что-то столь торжественное и подавляющее в этих гигантских вулканах (это наверное потухшие вулканы), что у нас просто дыхание захватило от восторга. Несколько минут утренние лучи играли на снежных вершинах и на темных грудах утесов, нагроможденных ниже, а затем причудливые туманы, точно нарочно для того, чтобы скрыть этот величественный вид от наших любопытных взоров, мало-помалу до того заволокли горы, что мы едва могли угадать их чистые гигантские очертания, сквозящие подобно призракам сквозь туманную оболочку. Впоследствии мы убедились, что они были вечно окутаны этим странным, прозрачным туманом, так что неудивительно, что прежде нам никогда не удавалось увидать их яснее.

Едва успели горы задернуться своей таинственной завесой, как наша жажда снова дала себя чувствовать.

Это был поистине жгучий вопрос!

Вентфогелю хорошо было говорить, что он чует воду, только нам-то от этого было нисколько не легче: куда мы ни глядели, нигде не замечали ни малейшего признака воды и всюду виднелся только один раскаленный песок да тощие кустарники. Мы обошли весь холм кругом и осмотрели его с противоположной стороны - та же история: нигде не заметно ни капли воды, ни признака бассейна, ключа или водоема.

- Дурак! сердито сказал я Вентфогелю. - Никакой воды здесь нет!

Но он продолжал поднимать свой безобразный курносый нос и все нюхал воздух.

- Я чую ее, баас, упорствовал он. Она где-то в воздухе.

- Ну да, в облаках; вот месяца через два прольется дождем и вымоет наши кости!

Сэр Генри задумчиво разглаживал свою белокурую бороду.

- Может быть, вода на верху холма, сказал он.

- Да, как же, сейчас! возразил Гуд. Когда же это бывает, чтобы вода была на верху холма?

- Пойдем, посмотрим, сказал я, и все мы довольно уныло вскарабкались по песчаному склону холма. Омбопа шел впереди. Вдруг он остановился, как вкопанный.

- Вода! Вода! закричал он громко.

Мы бросились к нему и, действительно, увидали маленькое озерцо воды, налитой точно в глубокую чашу на самой верхушке холма. Нам некогда было размышлять о том, каким образом эта вода могла очутиться в таком странном месте, и мы ни на минуту не призадумались при виде темной, непривлекательной жидкости, наполнявшей озерцо. Все-таки это была вода, или удачное подражение воде - с нас и того было довольно. Мы рванулись с места, устремились вперед и через секунду все уже лежали на животах и упивались непривлекательной жидкостью с таким наслаждением, точно это был нектар, достойный богов. Боже, ты, мой милостивый, как мы пили! Напившись вволю, мы сорвали с себя одежду и влезли в воду, впитывая и всасывая её благодатную сырость всеми порами своего сожженного солнцем тела. Вы, о читатель, кому стоит только повернуть тот или другой кран, чтобы налить себе в ванну горячей или холодной воды из обширного котла, - вы не можете себе представить, какое наслаждение доставило нам это купанье в мутной, тепловатой и солоноватой воде!

Наконец мы вылезли из своего озерка, в самом деле освеженные, и набросились на бильтонг, - до которого почти не дотрагивались в последние сутки, - и наелись до сыта. Потом выкурили по трубке, улеглись около благословенного озерка в тени его песчаного вала и проспали до самого полудня. Мы провели целый день, отдыхая близ этой воды и благословляя судьбу за то, что мы ее нашли, как она ни была плоха. Конечно, мы не преминули воздать должную хвалу тени покойника Сильвестры, который столь точно обозначил её местонахождение на подоле своей рубашки. Мы особенно удивлялись тому, что эта вода так долго держалась, и я только тем могу это объяснить, что тут, под землей, должен быть какой-нибудь источник, питающий маленькое озеро.

Как только взошла луна, мы отправились дальше в гораздо лучшем расположении духа, по возможности наполнивши водою и себя, и фляжки. В эту ночь мы прошли около двадцати пяти миль, но разумеется воды больше не нашли. Но зато на следующий день нам удалось найти некоторую тень около огромных муравейников. Когда солнце взошло и на время рассеяло таинственные туманы, Сулимановы горы и обе величественные горы Царицы Савской снова предстали нам во всей своей славе; теперь они были не больше, как милях в двадцати от нас, и нам казалось, что до них просто рукой подать. К вечеру мы снова тронулись в путь, и скажу, не распространяясь, что на следующий день на рассвете мы очутились на самом нижнем склоне левой горы Царицы, на которую все время держали свой путь. К этому времени вода у нас опять вышла и мы ужасно страдали от жажды, причем не видели ни малейшей возможности утолить ее до тех пор, пока не достигнем снеговой линии, лежавшей высоко над нами. Отдохнувши часа два, мы пошли дальше, побуждаемые своей мучительной жаждой, и под палящими лучами солнца начали с величайшим трудом карабкаться по склонам, покрытым лавой: оказалось, что все гигантское подножие огромной горы состояло из наслоений лавы, извергнутой вулканом в давно-прошедшие времена.

Часам к одиннадцати мы окончательно выбились из сил и вообще были в очень скверном состоянии. Русло отвердевшей лавы, по кототому мы должны были взбираться, было еще довольно отлого и удобно сравнительно с другими, о которых мне приходилось слышать, например, на острове Вознесения; но все же оно было так круто, так неровно, что мы сильно натерли себе поги при восхождении, и это нас окончательно доканало. За несколько сот шагов выше нас виднелось несколько больших лавовых скал и мы решились как-нибудь до них добраться, чтобы полежать в их тени. Мы кое-как туда дотащились и к нашему удивлению - если только у нас еще осталась способность удивляться - увидали, что маленькая площадка недалеко от нас густо покрыта зеленью. Очевидно, здесь накопился целый слой разложившейся лавы и с течением времени образовавшаяся таким образом почва засеялась семенами, занесенными птицами. Впрочем, мы не обнаружили никакого дальнейшего интереса относительно этой зеленой луговины, ибо питаться травой на подобие Навуходоносора не могли. Мы уселись под навесом скал и начали роптать на свою судьбу, причем я от всей души пожалел, что мы пустились в это безумное предприятие. Покуда мы тут сидели, Омбона встал и поплелся по направлению к зеленой илощадке, и, к моему величайшему изумлению, через несколько минут я увидал, что сей, обыкновенно столь величавый и преисполненный достоинства, муж вдруг принялся прыгать и кричать, как сумасшедший, размахивая чем-то зеленым. Мы сейчас же встали и потащились к нему, как только могли скорее, в надежде, что он нашел воду.

- Что у тебя, Омбона, о сын безумца? закричал я ему по-зулусски.

- Пища и питье, Макумазан! отвечал он и снова замахал какой-то зеленой штукой.

Наконец я разобрал, что он такое нашел: то был арбуз! Мы напали на целое поле диких арбузов; их были тут целые тысячи, и все совершенно спелых.

- Арбузы! крикнул я во все горло Гуду, который был ко мне всего ближе, и не прошло минуты, как он уже впился в один из них своими патентованными зубами.

Право, мне кажется, что мы съели чуть не по полдюжине арбузов, прежде чем успокоились, и хотя арбузы плоды неважные, мне казалось, что во всю мою жизнь я не едал ничего вкуснее. Только арбузы не очень-то сытная пища, так что, когда мы утолили свою жажду их сочною мякотью и отложили их целую массу, чтобы они хорошенько охладились (что достигается очень простым способом: разрезать плод пополам и выставить на солнце, причем поверхность охлаждается посредством испарения), мы почувствовали сильный голод. У нас еще оставалось немного бильтонга; но, во-первых, он опротивел нам до невозможности, и, во-вторых, даже и эту противную пищу следовало беречь, ибо мы совершенно не знали, когда добудем что либо другое. Но тут как раз случилось очень счастливое для нас событие. Смотря по направлению к пустыне, я увидел стаю, штук этак в десять, каких-то больших птиц, которые летели пряно к нам.

- Стреляй, баас, стреляй! шепнул мне готтентот и поскорее бросился на землю и лег ничком. Мы все последовали его примеру. Я увидел, что приближавшиеся птицы были драхвы, и что они должны пролететь очень низко над моей головой. Я схватил свою скорострелку и дождался того момента, когда они были почти над нами, и тогда вскочил на ноги. При виде меня, драхвы сбились в кучу, чего я и ожидал; я выпустил два заряда в самую гущу стаи, и на наше счастье убил наповал одну прекрасную птицу, фунтов около 20 весом. В какие нибудь полчаса мы набрали кучу сухих арбузных стеблей, зажгли их, изжарили свою драхву на этом огне и приготовили себе такое угощение, какого не видали уже целую неделю. Мы съели нашу птицу всю до последней крошки, так что от неё остались лишь клюв да кости, после чего почувствовали себя гораздо лучше.

В эту ночь мы снова отправились дальше, как только взошла луна, и захватили с собой как можно больше арбузов. Чем выше мы поднимались, тем холоднее становился воздух (что было для нас большим облегчением), и на рассвете мы очутились не больше как миль за двенадцать от снеговой линии. Тут мы нашли еще арбузов и таким образом совершенно успокоились насчет воды, так как знали, что скоро у нас будет сколько угодно снегу. Но подъем становился все круче и круче и мы очень медленно подвигались вперед, делая не больше одной мили в час. К тому же в эту ночь мы съели последнюю порцию бильтонга. До сих пор мы не встретили в горах ни одного живого существа, кроме драхв, и не видели ни одного ручейка или речки, что показалось нам очень странным, особенно, если принять во внимание то огромное количество снега, который белел в вышине и должен же был когда-нибудь таять. Впоследствии мы убедились в том, что благодаря какой-то совершенно непонятной причине, которую я не в состоянии объяснить, все реки и потоки стекали с гор по их северному склону. Теперь мы начали сильно беспокоиться о пище. Мы только что сильно избегли смерти от жажды, но по всем вероятиям только для того, чтобы умереть от голода.

Выписки из моей записной книжки дадут самое лучшее понятие о том, как мы провели три несчастных дня, следовавшие затем:

21-го мая. - Тронулись в путь в 11 ч. утра, так как было настолько прохладно, что уже можно было идти днем, и взяли с собой несколько арбузов. Шли целый день, но арбузов больше не видали; очевидно, уже вышли из пределов их распространения. Не видали никакой дичи. На закате расположились отдыхать на всю ночь, потому что не ели уже несколько часов. Ночью очень страдали от холода.

22- то. С восходом солнца пошли дальше, чувствуя сильную слабость и дурноту. Во весь день сделали только пять миль; нашли несколько пятен снегу и поели его, но больше ничего не ели. Провели ночь под навесом обширного платб. Холод ужасный. Выпили понемножку водки и потом уселись в кучу, завернувшись в одеяла и прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть. Страшно страдаем от голода и истощения. Я думал, что Вентфогель умрет за ночь.

23-го. Опять потащились дальше, как только взошло солнце и немножко отогрело наши окоченелые члены. Положение отчаянное; боюсь, что если не раздобудем сегодня какой-нибудь пищи, этот день будет последним днем наших странствий. Водки осталось очень мало. Гуд, сэр Генри и Омбопа удивительно хорошо переносят все, но Вентфогель в ужасно жалком состоянии. Он не выносит холода, как большая часть готтентотов. Сами по себе мучения голода еще не так ужасны; особенно неприятно какое-то онемение, которое я чувствую в желудке. Другие говорят то же самое. Мы теперь на одном уровне с той отвесной цепью или стеной из лавы, что соединяет горы Царицы; вид великолепный. За нами расстилается до самого горизонта пылающая пустыня, а перед нами тянутся на целые мили почти горизонтальные пространства, покрытые ровным, замерзшим снегом, и постепенно поднимаются все выше и выше. Среди них возвышается самая вершина горы; она должна быть несколько миль в окружности и тысяч около четырех футов вышиной. Нигде не видно ни одного живого существа. Помоги нам, Боже! Боюсь я, что пришел наш последний час! - А теперь я отложу дневник в сторону, во-первых, потому что это совсем не интересное чтение, а, во-вторых, потому что все, что случилось потом, стоит более подробного описания.

Весь этот день (23-го мая) мы продолжали взбираться вверх по снежному склону и только по-временам ложились отдыхать. Должно быть наша компания представляла очень странное зрелище: тощие, растерянные, мы еле-еле волочили свои ослабевшие ноги по сверкающей снежной равнине и озирались кругом голодными глазами. Да и то сказать, не на что было озираться, потому что есть было совершенно нечего. В этот день мы прошли не больше семи миль. Перед самым закатом мы очутились как раз у самой вершины горы Царицы, которая высилась в воздухе на многие тысячи футов в виде огромного, совершенно гладкого холма из отвердевшего снега. Как ни скверно нам было, все же мы не могли не оценить великолепного вида, открывавшегося перед нами, тем более великолепного, что сияющие лучи заходящего солнца местами окрашивали снег ярким пурпуром и увенчивали блистательным венцом величавые снежные массы, нагроможденные в вышине.

- А что, вдруг сказал Гуд, ведь мы должны быть недалеко от той пещеры, про которую пишет старик?

- Да, если она существует, отвечал я.

- Послушайте, Кватермейн, жалобно сказал сэр Генри, - не говорите так! Я слепо верю старому Сильвестре; вспомните воду. Мы скоро найдем пещеру.

- Если мы ее не найдем засветло, мы погибли - вот вам и все, отвечал я успокоительно.

После этого мы ковыляли в полнейшем молчании минут десять. Тотчас за мной шел Омбопа, завернувшись в одеяло; он до такой степени стянул себе желудок кожаным поясом (чтобы "голод стад поменьше", как он выражался), что у него сделалась талия тонкая, как у девушки. Вдруг он схватил меня за руку.

- Смотри! сказал он, указывая на склон горной вершины. Я посмотрел по указанному направлению и заметил шагов за двести от нас что-то, похожее на дыру, темневшую в снегу.

- Это пещера! сказал Омбопа.

Мы поспешили к. этому месту и действительно дыра оказалась отверстием пещеры, конечно той самой, про которую писал Сильвестра. Мы добрались до неё как раз во время: только что мы успели скрыться в этом убежище, солнце зашло с невероятною быстротою и вся окрестность погрузилась чуть не в совершенную темноту. В этих широтах сумерек почти нет. Мы поспешили залезть в пещеру (которая показалась нам не особенно обширной), прижались друг к другу, чтобы согреться, потом выпили все, что осталось, водки, причем на каждого пришлось не многим больше глотка и постарались заснуть, чтобы забыть все свои горести. Но холод был так силен, что заснуть не могли. Я уверен, что на этой высоте термометр стоял никак не меньше как градусов на 14 - 15 ниже точки замерзания. А вы можете себе представить, читатель, что это значило для людей, до такой степени истощенных голодом, лишениями и страшным зноем пустыни, как были мы: описать этого я не в состоянии. Довольно того, если я скажу, что в жизнь свою никогда не чувствовал себя так близко к насильственной смерти, как тогда. Так мы и просидели всю эту ужасную ночь напролет, чувствуя, что мороз разгуливает вокруг нас и пощипывает кому руку, кому ногу, кому лицо. Тщетно старались мы прижаться как можно ближе друг к другу; в наших несчастных, изможженных скелетах не оставалось никакой теплоты. По временам кто-нибудь из нас забывался тяжелым сном на несколько минут, но спать дольше мы не могли; впрочем, это было вероятно к лучшему, потому что мне сдается, что если бы мы заснули по настоящему, так пожалуй бы больше и не проснулись. Я думаю, что только сила воли поддерживала нам жизнь.

Не задолго до рассвета, я услыхал, что готтентот Вентфогель, у которого зубы стучали всю ночь, вдруг глубоко вздохнул и затем перестал стучать зубами. Тогда я ничего не подумал особенного на этот счет и решил, что он заснул. Мы с ним сидели спиной к спине и мне показалось, что его тело все холодеет и холодеет и наконец стало совсем как лед.

Мало-помалу воздух подернулся бледным светом, потом понеслись золотые стрелы через снежные равнины и наконец само сияющее солнце выглянуло из-за утесов и бросило светлый взгляд на наши несчастные, полузамерзшие фигуры и на Вентфогеля, который продолжал сидеть среди нас мертвый. Не удивительно, что его спина казалась мне такой холодной... Бедняга! Он испустил дух в ту минуту, как я слышал его вздох, и теперь уж совсем окоченел. Мы были потрясены до глубины души и отпрянули от тела (странно, как все мы боимся близости мертвеца!). Он так и остался тут сидеть, обхвативши колени руками.

К этому времени холодные солнечные лучи полились в самое отверстие пещеры: здесь даже солнечные лучи были холодны. Вдруг я услышал, что кто-то вскрикнул от страха, и невольно обернувшись, посмотрел в глубину пещеры...

И вот что я увидел: вся пещера была не больше двадцати футов длиною и в её противоположном конце сидела другая фигура, склонивши голову на грудь и свесивши длинные руки. Всмотревшись в нее, я убедился, что-то был другой мертвец, и что того больше - белый человек. Остальные также его увидали и это зрелище слишком сильно подействовало на паши расшатанные нервы. Все мы, как один человек, поспешили вон из пещеры на свет Божий.