Глава III. Омбопа поступает к нам на службу.

От Кэптауна до Порт-Наталя всего от четырех до пяти дней пути, смотря по погоде и по кораблю. В Эст-Лондоне все еще не готов тот удивительный порт, о котором у них идет столько разговору и на который они просаживают такую кучу денег, - и приставать там бывает так скверно, что иной раз приходится прождать лишний день, пока могут подойти транспортные лодки. Впрочем на этот раз нам совсем не пришлось ждать, так как волнение у берега было самое пустяшное, и выгрузчики сейчас же подошли к нам с целой вереницей безобразных, плоскодонных лодок, в которые с громом и треском пошвыряли груз. Все полетело, как попало: что шерстяной товар, что фарфор - им все равно; валят все без разбора. Я сам видел, как разбили вдребезги ящик с четырьмя дюжинами шампанского; вино так и брызнуло, так и запенилось на дне грязной лодки... Мне досадно было смотреть, как оно пропадает даром, да и нагрузчикам - кафрам, должно быть, тоже, потому что они сейчас же подхватили пару уцелевших бутылок, отшибли горлышки и выпили остальное. Очевидно, они никак не ожидали, что это шипящее вино так сильно на них подействует: они повалились на дно лодки и начали кричать, что добрый напиток наверное заколдован. Я вступил с ними в разговор с нашей палубы и сказал, что они выпили самое ядовитое лекарство белого человека и теперь все непременно умрут. Они поспешили на берег в ужасном переполохе и верно уж больше никогда не будут трогать шампанского.

По дороге в Наталь я все время обдумывал предложение сэра Генри. Дня два мы с ним об этом ничего не говорили, хотя я порассказал ему не мало охотничьих приключений, не выдуманных, а настоящих. По моему, охотнику нет никакой надобности лгать и сочинять; человеку, который занимается этим ремеслом, столько приходится насмотреться всяких чудес, что и без вранья всегда есть что рассказать. Впрочем это я только так говорю - к слову пришлось.

Наконец в один прекрасный январьский вечер (январь ведь у нас самый жаркий месяц в году) мы очутились в виду Порт-Наталя и пошли вдоль берега, рассчитывая, что на закате как раз обогнем Дурбанский мыс. Начиная от самого Эст-Лондона, берег тут удивительно красив со своими красными песчаными холмами и широкими полосами яркой зелени, усеянными кафрскими хижинами и окаймленными белоснежной лентой морской пены, нагроможденной целыми грудами в тех местах, где прибой разбивается о береговые скалы. Но перед самым Наталем берег становится особенно живописен. Тут попадаются на каждом шагу глубокие овраги, промытые в холмах в течение целых столетий дождевыми потоками, и по этим оврагам стремительно низвергаются в море сверкающие речки; тут красуется темная зелень кустарников, привольно растущих там, где насадил их Сам Господь, и рядом зеленеют рощи хлебных деревьев и плантаций сахарного тростника. Там и сям выглядывают из зелени белые домики и улыбаются спокойному морю, точно нарочно для того, чтобы придать более законченности всему пейзажу и уютный домашний вид всей местности. По моему, как бы не был прекрасен пейзаж, он становится еще лучше от присутствия человека; впрочем, может быть это оттого мне так кажется, что очень уж я много жил в дикой пустыне и потому особенно ценю цивилизацию; хотя само собою разумеется, что она вытесняет всякую дичь. Конечно, райский сад был прекрасен и до сотворения человека; но мне всегда казалось, что он наверное сделался еще лучше, когда люди стали там гулять.

Мы немножко ошиблись в расчёте, и солнце уже совсем село, когда мы бросили якорь по ту сторону мыса и услыхали пушечный выстрел, возвещавший добрым людям о благополучном прибытии английской почты.

Было так поздно, что ехать на берег в тот же вечер нечего было и думать, так что мы постояли, посмотрели, как отправляют почту на спасательных лодках, и спокойно пошли обедать.

Когда мы снова вышли на палубу, луна уже взошла и так ярко освещала море и берег, что ви её сиянии совсем побледнели быстро вспыхивающие огни маяка. С берега струился сладкий, пряный аромат, почему-то всегда напоминающий мне миссионеров и благочестивые гимны; окна домов на Верейской набережной сияли бесчисленными огнями. С большого корабля, стоявшего рядом, доносилась песня матросов, поднимавших якорь, чтобы быть на готове, когда подует ветер.

Вообще то была дивно-прекрасная ночь, одна из тех чудных ночей, какие бывают только в Южной Африке. Как луна одевала всю природу серебряной тканью, так эта дивная ночь окутывала всякое живое существо покровом мира и спокойствия. Даже огромный бульдог, принадлежавший одному из наших пассажиров, и тот уступил её чарующему и умиротворяющему влиянию: он не старался больше добыть из клетки несчастную обезьяну, помещенную у подножия фок-мачты, и сладко храпел у входа в каюту. Должно быть, он видел во сне, что уже прикончил обезьяну и был вполне счастлив.

Мы все, т. е. сэр Генри Куртис, капитан Гуд и я, пошли и сели около рулевого колеса; некоторое время мы сидели молча.

- Что же, мистер Кватермейн, сказал наконец сэр Генри: - обдумали вы мое предложение?

- Ах, да! подхватил капитан Гуд. - Что же вы надумали, мистер Кватермейн? Надеюсь, что вы осчастливите нас своим присутствием и отправитесь с нами в Соломоновы Копи, и вообще всюду, куда только мог забраться тот господин, которого вы знавали под именем Невилля?

Я встал и, прежде чем отвечать им, стал вытряхать свою трубку. Я еще не совсем решил, что сказать, и мне нужно было выгадать еще минуточку на размышление, чтобы решиться вполне. И не успел горячий пепел из моей трубки упасть в море, как дело уже сладилось: на это как раз пошла лишняя минутка. Это очень часто бывает, что долго никак не можешь чего-нибудь решить, думаешь, думаешь - и вдруг сразу решишься.

- Да, господа, отвечал я, снова усаживаясь на место, - я поеду с вами и, если позволите, сейчас сообщу вам, почему именно и на каких условиях я решаюсь это сделать. Прежде всего об условиях. Во-первых, все издержки на ваш счет и вся слоновая кость, все вообще ценное, что мы добудем во время нашего путешествия, должно быть разделено поровну между капитаном Гудом и мною. Во-вторых, прежде чем мы тронемся в путь, вы уплатите мне единовременно 500 фунтов за мои услуги, а я со своей стороны обязуюсь служить вам верой и правдой до тех пор, пока вы сами не откажетесь от вашего предприятия, или пока мы не достигнем нашей цели, или же, наконец, пока с ними не случится несчастья. В-третьих, прежде чем ехать, мы заключим письменный договор, в силу которого, в случае моей смерти или увечья, вы обязуетесь выплачивать моему сыну Гарри по 200 фунтов ежегодно, в течение пяти лет. В эти пять лет он как раз станет на ноги и будет в состоянии сам себя содержать. Вот вам и все мои условия, да и то уж не много ли будет?

- Нисколько, отвечал сэр Генри, я принимаю их с радостью. Я страшно держусь за свое предприятие и готов заплатить за ваше содействие еще дороже; особенно если принять во внимание, что вы обладаете такими драгоценными сведениями.

- Прекрасно. А теперь я скажу вам, по каким причинам я решился с вами отправиться. Во-периых, господа, я все время присматривался к вам, и, не сочтите за дерзость, если я прямо скажу, что вы мне нравитесь. Мне сдается, что мы отлично пойдем в одной упряжке, а право это не мало значит, когда собираешься вместе в такое длинное путешествие. Что касается до самого путешествия... Скажу вам напрямик, сэр Генри и капитан Гуд, вряд ли мы оттуда вернемся живы и здоровы, т. е. конечно в том случае, если мы попытаемся перейти Сулимановы горы. Что сталось со старым португальцем триста лет тому назад? Что сталось с его потомком двадцать лет назад? Что сталось с вашим братом? Говоря откровенно, твердо, мне кажется, что было с ними, то будет и с нами.

Я остановился, чтобы посмотреть, какое впечаление произвели мои слова. Капитан Гуд чувствовал себя не совсем приятно; но сэр Генри нисколько не изменился в лице.

- Попробуем, сказал он.

- Может быть, вам покажется странным, продолжал я, что при таких мыслях я решаюсь предпринять подобное путешествие, не смотря на то, то сам я, как я уже говорил раньше, человек робкий. На это есть две причины. Во-первых, я фаталист и думаю, что час мой придет в свое время, совершенно независимо от моих собственных поступков, так что, если мне суждено отправиться в Сулимановы горы и быть там убитым, так оно так непременно и будет. Уж конечно Всемогущий Господь лучше меня знает, что мне нужно, так что мне нечего об этом беспокоиться, Во-вторых, я человек, бедный. Вот уже скоро сорок лет, как я промышляю торговлей и охотой, а все ничего себе не нажил: только и хватает мне на прожиток. К тому же, господа, не знаю, известно вам, или нет - что охотники на слонов живут средним числом от четырех до пяти лет, начиная с того времени, как принимаются за свое ремесло. Так что я пережил уже семь с лишним поколений людей моего сословия, и мое время верно должно быть недалеко. Ну, а если теперь со мною случится какое-нибудь несчастье, что при нашем ремесле вещь довольно обыкновенная, тогда после уплаты моих долгов ровно ничего не останется для обеспечения моего сына Гарри, пока он будет учиться добывать себе хлеб насущный. Между тем как теперь он будет обеспечен на пять лет. Вот вам и все мои соображения, как на ладони.

- Мистер Квартермейн, отвечал сэр Генри, который все время слушал меня с величайшим вниманием, - все соображения, заставляющие вас решиться на такое предприятие, которое по вашему собственному убеждению может окончиться только несчастливо, делают вам большую честь. Без всякого сомнения, только время и события могут нал показать, насколько вы правы. Но так или иначе, говорю вам раз навсегда, что я намерен упорствовать до конца, какой бы он ни был. Скажу только одно: даже если нам не сдобровать под конец, все-таки я надеюсь, что до тех пор нам удастся хоть немножко поохотиться в свое удовольствие. Правда, Гуд?

- Конечно, конечно, подхватил капитан. Мы все трое привыкли встречать опасность лицом к лицу и все не раз рисковали жизнью на разные лады, так что теперь уж разумеется не стоит отступать.

- А теперь пойдемте-ка вниз, в общую каюту, да поглядим, нет ли там чего хорошего.

Что мы и сделали, заглядывая на дно стаканов.

На другой день мы съехали на берег, и я поместил сэра Генри и капитана Гуда в своей маленькой дачке на Верейской набережной, где я сам обыкновенно живу. В моем домике всего на все три комнаты и кухня, и выстроен он просто из кирпича с железной крышей, но за то у меня хороший сад с чудесными молодыми деревьями редких пород, подаренными мне директором ботанического сада. От этих деревьев я жду многого и очень на них надеюсь. За садом смотрит один из моих бывших охотников, по имени Джэк; он был так тяжело ранен в бедро буйволицей, что уже конечно ему никогда больше не придется охотиться. Но кое-как ковылять с места на место и садовничать он может, тем более, что он из племени грика. Вот зулуса уж ни за что не приохотишь к садоводству: это самое мирное занятие, а мирные занятия им совсем не по-нутру.

Сэр Генри и капитан Гуд ночевали в палатке, которую я разбил для них в конце сада, посреди моей апельсинной рощицы, потому что в домике негде было им поместиться. Впрочем, и там было очень недурно, если сообразить, как чудно благоухали цветы и как красивы вместе темная листва и золотые плоды (у нас в Натале на апельсиновых деревьях все бывает разом), к тому же и москитов здесь мало, разве что после необыкновенно сильного дождя.

Однако, пора мне продолжать рассказ, а не то он надоест вам гораздо прежде, чем мы доберемся до Сулимановых гор. Так как я уже решился ехать, то и приступил поскорее к необходимым приготовлениям. Прежде всего я получил от сэра Генри тот документ, в котором заключалось обеспечение моего мальчика на случай беды. Совершение этого документа на законных основаниях не обошлось без некоторых затруднений, но в конце концов дело уладил нам некий адвокат, который, впрочем, содрал за это ужасные деньги. Потом я позаботился о моих 500 фунтах. Принявши все эти предосторожности, я купил для сэра Генри фуру и быков - просто на загляденье. Фура была в двадцать два фута длиною, на железных осях, очень прочная и легкая, вся из сухого дерева. Она была далеко не нова и уже успела проехаться на Алмазные розсыпи и обратно, но по моему это только лучше: если и есть какой изъян, так на старой скорее его разглядишь. Если уж в фуре что-нибудь непрочно слажено или дерево сыро, она рассохнется и развалится в первое же путешествие.

Наша фура была крыта только на половину, а спереди оставалось еще открытое пространство для всяких необходимых пожитков, которые мы брали с собою.

В закрытой части помещалась койка для двоих человек, полки для оружия и разные другие приспособления. Я дал за нее 125 фунтов, и по моему это совсем не дорого. Потом я купил двадцать чудеснейших зулусских быков, на которых уже давно заглядывался. Обыкновенно, на одну запряжку полагается шестнадцать быков, но я прихватил еще две лишних пары на всякий случай. Эти зулусские быки малорослы и легки; по величине они пожалуй вдвое меньше африканских, которые обыкновенно употребляются для перевозки тяжестей; но зато они преблагополучно кормятся в таких местах, где африканские голодают, и с легкой ношей отлично проходят по пяти миль в день, потому что они гораздо резвее и не так легко стирают себе копыта. Кроме того наши быки исходили уже всю Южную Африку и потому были застрахованы от разных болезней, истребляющих целые стада при перемене места и корма. Что касается до легочной чахотки, которая очень часто встречается у животных в этом краю, - эта болезнь им всем была уже привита. Для этого обыкновенно делается надрез в хвосте быка, и к ранке привязывается кусочек легкого от животного, умершего чахоткой. Тогда бык слегка заболевает этой болезнью (причем хвост у него сохнет и отваливается обыкновенно на один фут от основания), и затем уже вполне огражден от заболевания на будущее время. Конечно, довольно жестоко лишать животное хвоста, особенно в стране, где так много мух, но все же лучше пожертвовать хвостом и сохранить быка, чем остаться и без быка и без хвоста - ибо хвост без быка только и годится, чтобы пыль смахивать. Как бы то ни было, довольно смешно смотреть, когда двадцать кургузых быков бегут рысцой вдоль по дороге, помахивая своими обрубками вместо хвостов. Так вот и кажется, что природа немножко ошиблась и приставила быкам лучшие украшения своры бульдогов.

Далее надо было разрешить важный вопрос на счет наших припасов и лекарств, что требовало самой величайшей заботливости, ибо невозможно было чересчур нагружать фуру, а вместе с тем необходимо взять с собой множество вещей. К счастью оказалось, что Гуд кое-что смыслит в медицине, так как между прочим умудрился каким-то образом прослушать курс медицины и хирургии и до сих пор до некоторой степени поддерживал свои знания. У него не было докторского звания, что не мешало ему знать побольше многих господ, которые преважно росписываются докторами медицины; впоследствии нам пришлось в этом убедиться на деле. У него была великолепная походная аптечка и целый прибор инструментов. Пока еще мы были в Натале, он так ловко отрезал одному кафру большой палец на ноге, что просто весело было смотреть. Только ужасно он был озадачен, когда этот кафр, все время очень спокойно следивший за ходом операции, попросил ему приставить новый палец, прибавив, что в крайнем случае, пожалуй, годится и белый.

Когда с этими делами было окончательно покончено, нам осталось уладить еще два существенных вопроса: сколько и какое оружие с собою взять и какую прислугу. На счет оружия мы могли быть спокойны, потому что сэр Генри навез из Англии всевозможных охотничьих двухстволок, карабинов и револьверов, да у меня и своих довольно, так что оставалось только выбирать. Гораздо труднее было разрешить вопрос относительно прислуги. После долгих совещаний, мы решили взять с собой пять человек, а именно: кучера, проводника и трех слуг.

Кучера и проводника я нашел без особенных затруднений и нанял для этого двух зулусов, Госу и Тома; найти слуг оказалось гораздо труднее. Нам нужно было людей храбрых и таких, на которых можно было положиться вполне, потому что при наших обстоятельствах от их поведедения могла зависеть наша жизнь. Наконец я приискал двух: во-первых, готтентота, Вентфогеля, и мальчика - зулуса, Хиву, который имел за собой то преимущество, что превосходно говорил по-английски. Вентфогеля я знал уже давно; лучше его никто не умел выслеживать диких зверей на охоте, что я знал по опыту. Он был крепок, как струна, и совершенно неутомим, но у него был один недостаток, свойственный его племени: пьянство. Если оставить его невзначай вдвоем с бутылкой - пиши пропало. Впрочем, для нас это было безразлично, потому что мы отправлялись за пределы всяких кабаков.

Заручившись этими двумя слугами, я никак не мог найти третьего подходящего человека, так что мы уже решились отправиться в путь без него, в той надежде, что по дороге авось кто-нибудь подвернется. Вдруг, вечером, накануне нашего отъезда, зулус Хива пришел сказать мне, что какой-то человек желает меня видеть. В это время мы сидели за столом; тотчас после обеда я велел его впустить, и в комнату вошел высокий, красивый человек лет тридцати, с очень светлой кожей для зулуса. Он поднял свою узловатую палку в виде приветствия и уселся на корточках в углу, сохраняя полное молчание. Некоторое время я не обращал на него никакого внимания; это всегда следует делать. Если вы сразу вступите в разговод с зулусом, он непременно подумает, что вы человек незначительный и без всякого достоинства. Однако я сейчас же заметил, что он то, что называется кешла - человек с обручем: на голове у него был черный обруч из клейкой полированной смолы, вплетенный в волосы; такой обруч зулусы обыкновенно носят по достижении известного возраста или в знак высокого сана.

- Ну, сказал я наконец, как тебя зовут?

- Омбопа, отвечал незнакомец звучным, густым басом.

- Я уже видал тебя прежде.

- Да, инкоози (вождь) видел лицо мое в Изандлаване, накануне великой битвы.

Тут я все вспомнил. Я был одним из проводников лорда Чельмсфорда в злополучной войне с зулусами, и на мое счастье меня отправили из лагеря с несколькими фурами как раз накануне битвы. Дожидаясь, пока запрягут быков, я разговорился с этим человеком, который командовал небольшим отрядом союзников-туземцев, и он выразил мне свои сомнения насчет безопасности лагеря. Тогда я отвечал ему, что не его дело об этом рассуждать, чтобы он предоставил это другим, поумнее его; но потом я невольно призадумался о его словах.

- Да, я помню, сказал я. Что же тебе нужно?

- Вот что, Макумазан. (Так меня зовут кафры и значит это - человек, что встает с полуночи, т. е. говоря попросту, бдительный, бодрствующий). Я слышал, что ты собираешься в далекий путь, на Север, вместе с белыми вождями, приплывшими из-за великой воды. Правда это?

- Правда.

- Я слышал, что вы пойдете вплоть до самой Луканги - реки, на целый месяц пути от земли Маника. Правда это, Макумазан?

- Зачем ты спрашиваешь, куда мы идем? Что тебе за дело? спросил я с неудовольствием, памятуя, что цель нашего путешествия должна оставаться тайной для всех.

- Затем, о, белые люди, что если вы действительно собрались так далеко, я пойду вместе с вами!

В его манере говорить было какое-то величие; особенно меня поразило это обращение "о, белые люди". Обыкновенно, зулусы зовут белых вождями - инкоози.

- Ты немножко забываешься, сказал я. Ты не обдумал своих слов. Не так подобает тебе говорить с нами. Как твое имя и где твой крааль? Поведай нам это, чтобы мы могли знать, с кем мы имеем дело.

- Меня зовут Омбопа. Я принадлежу к племени зулусов, но я не зулус. Родина моего племени на далеком Севере: она осталась позади, когда зулусы спустились в здешние равнины тысячу лет тому назад, гораздо раньше, чем Чака царствовал в стране зулусов. У меня нет крааля. Я странствую многие годы. Я пришел с Севера в страну зулусов, когда был еще ребенком. Я служил Сетивайо в отряде Нкомабакози. Я бежал из страны зулусов и пришел в Наталь, потому что хотел узнать, как живут белые люди. Потом я служил на войне против Сетивайо. После работал в Натале. Теперь мне это наскучило, и я хочу снова идти на Север. Здесь мне не место. Мне не нужно денег, но я силен и храбр и стою пищи своей. Я сказал!

Этот человек положительно сбивал меня с толку своими речами. По всему было видно, что он говорит правду, но он был как-то не похож на обыкновенных зулусов, а его предложение отправиться с нами без всякого вознаграждения показалось мне несколько подозрительным. Не зная, как быть, я перевел его слова сэру Генри и капитану Гуду, и спросил их, какого они мнения на этот счет. Сэр Генри сказал мне, чтобы я попросил его встать. Омбопа исполнил его желание и выпрямился во весь рост, причем его длинная воинская мантия спустилась с плеч, и он предстал пред нами в полуобнаженном виде: на нём не было ничего, кроме широкого пояса и ожерелья из львиных зубов. При своем огромном росте, он был вполне соразмерно широк в плечах и вообще великолепно сложен. При вечернем освещении кожа его казалась разве немножко потемнее, чем у смуглого европейца; только местами чернели глубокие шрамы от ран. Сэр Генри подошел к нему и устремил пристальный взгляд на его гордое, прекрасное лицо.

- А ведь они составляют красивую пару вдвоем, неправда ли? сказал Гуд. И роста совсем одинакового.

- Ваша наружность мне нравится, мистер Омбопа, и я принимаю вас к себе на службу, сказал сэр Генри по-английски.

По-видимому Омбопа понял его слова, потому что он спокойно ответил по-зулусски:

- Хорошо. И затем, оглядевши богатырскую фигуру белого человека, прибавил: - мы - мужчины, ты и я.