Глава II. Предание о копях Царя Соломона.

- Что вы слышали в Бамангвато о путешествии моего брата? спросил сэр Генри, покуда я набивал свою трубку.

- Да кое-что действительно слышал, отвечал я, но только не заикнулся об этом ни одной живой душе до нынешнего дня. Я слышал, что он собирается в Соломоновы копи.

- В Соломоновы копи! воскликнули оба мои слушателя в один голос. - А где же они?

- Этого я не знаю; знаю только, где они будто бы должны быть. Однажды мне привелось увидеть вершины гор, за которыми они лежат, но только от того места, где я был, и до этих гор оставалось пройти слишком сто тридцать миль пустыни, и я никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь из белых людей ее перешел, кроме одного единственного случая. Впрочем, я думаю, что мне всего лучше рассказать вам все предание о Соломоновых копях целиком, как я его знаю. Только вы должны обещать мне, что без моего позволения никому не откроете того, что я вам расскажу. Согласны вы, или нет? Я имею на это свои причины.

Сэр Генри утвердительно кивнул головою, а капитан Гуд поспешил прибавить:

- Разумеется, разумеется.

- Ну-с, начал я, - вы легко можете себе представить, что охотники на слонов народ вообще довольно грубый и неотесанный и мало чем интересуются кроме житейских вопросов да нравов и обычаев кафров. Но иногда попадаются между ними и такие люди, которые собирают туземные предания и стараются понемножку выяснить историю этой темной и безвестной страны. Вот один из таких людей и рассказал мне сначала предание о Соломоновых копях лет тридцать тому назад. Я тогда был в первый раз на слоновой охоте в Матабельской земле. Звали его Эвансом; на следующий год беднягу убил раненый буйвол, и он похоронен около водопадов Замбези. Помнится, я рассказывал Эвансу как-то вечером об удивительных горных шахтах, на которые я однажды набрел в Трансваале во время охоты. В последнее время на них опять нечаянно напали, разыскивая золотоносные жилы; мне же они давным давно были известны. Я рассказал ему, какая там прекрасная дорога высечена в скале, какие устроены галереи, ходы и переходы; как хорошо выложены стены. - Это что!.. я тебе еще лучше скажу! отвечал мне Эванс, и начал рассказывать, как он набрел внутри страны на целый разрушенный город; по его мнению, то были развалины библейского Офира, и с тех пор я не раз слыхал то же предположение и от других людей, поученее бедного Эванса. Я тогда и уши развесил, слушая про эти чудеса; молод еще был, так оно и неудивительно. К тому же рассказы про древнюю цивилизацию и разные сокровища, которые добывали древнееврейские и финикийские искатели приключений в этой стране, погруженной с тех пор в самое непроглядное варварство, сильно подействовали на мое воображение. Вдруг Эванс говорит мне: - А что, паренек, ты никогда не слыхал про Сулимановы горы, те, что лежат на северо-запад от Машукулумбы? - Нет, говорю, никогда не слыхал. - А вот там-то были у Соломона копи, знаменитые его алмазные копи!

- А вы почему знаете? спрашиваю я. - Да уж так, знаю. Ты сам посуди, ну что такое Сулиман, как не Соломон? К тому же одна старая колдунья из племени Маника все мне про это рассказала. Она говорила, что народ, живущий за этими горами, тоже принадлежит к племени зулусов и говорит на одном из зулусских наречий, но только он сильнее и красивее зулусов. По её словам, среди этого народа есть много волшебников, которые выучились своему волшебному искусству у белых людей в те далёкие времена "когда на земле царил мрак", и знают тайну чудесных копей, где добываются "сияющие камни".

Тогда я посмеялся над этим рассказом, как он ни был интересен: алмазные розсыпи еще не были открыты. Бедный Эванс погиб и я потом целых двадцать лет не вспоминал об этой истории. Но ровно двадцать лет спустя я услыхал более определенный рассказ про Сулимановы горы и про ту страну, что лежит за ними. Был я однажды в деревушке Ситанда-Краль, и прежалкая, скажу вам, деревушка: есть там было почти нечего, да и охотнику немного поживы. Но меня захватила лихорадка и волей-неволей пришлось там оставаться. Было очень плохо; как вдруг, в один прекрасный день приезжает туда португалец, и при нём слуга квартерон. Я хорошо знаю своих делагойских португальцев; это самый отвратительный народ в мире, и все торгуют невольниками. Но только мой приезжий не был ни чуточки похож на тех негодяев, которых я привык встречать, даже совсем напротив. То был высокий, худощавый человек с большими темными глазами и вьющимися седыми усами. Мы с ним немножко потолковали, потому что он мог говорить на ломаном английском языке, а я кое-что понимаю по-португальски; он сообщил мне, что зовут его Хосе Сильвестра, и что у него есть имение около Делагойской бухты. На другой день он уехал вместе со своим товарищем и очень вежливо со мною раскланялся. - До приятного свидания, сеньор, сказал он на прощанье, если мы когда-нибудь снова увидимся, я буду самым богатым человеком в целом мире и уж конечно не забуду и вас. Я тогда только усмехнулся и посмотрел ему вслед, соображая, что он хотел этим сказать? Уж не рехнулся ли он, или в самом деле что-нибудь особенное затеял? Прошла неделя, и мне стало гораздо лучше. В один прекрасный вечер сижу я около своей палатки и смотрю, как садится знойное, багровое солнце за великой пустыней, как вдруг - вижу какую-то фигуру, судя по одежде - европейца, которая вдруг показалась из-за холма шагах в трехстах от меня. Фигура эта сначала ползла на четвереньках, потом встала на ноги, кое-как протащилась несколько шагов и опять упала. Вижу, дело плохо: должно быть очень слаб человек; я кликнул одного из своих охотников и послал к нему на помощь. Ну, как вы думаете, кого он мне привел?

- Да конечно, Хосе Сильвестра, сказал капитан Гуд.

- Да, Хосе Сильвестра, или, лучше сказать, его тень: от него остались только кожа да кости. Лицо у него пожелтело как лимон от желтой лихорадки, и исхудал он до такой степени, что его черные глаза точно выскочить хотели вон из головы; волосы совсем побелели. "Воды! дайте воды ради Христа!" простонал он, и тут я заметил что губы у него совсем растрескались и пересохли и даже язык почернел от жажды; просто страни но было смотреть. Я принес ему воды, разбавленной молоком, и он начал пить огромными глотками с жадностью. Кажется, он готов был пить без конца, но только очень-то много я ему не дал сразу. После того с ним опять сделался жестокий приступ лихорадки, он упал в полном изнеможении и начал бредить, как безумный, толкуя про Сулимановы горы, про алмазы и пустыню. Я перенес его к себе в палатку и сделал для него все, что мог; да только что уж тут сделаешь - сейчас было видно, к чему идет дело! К одиннадцати часам вечера он успокоился и затих, а я прилег немножко отдохнуть и заснул. На рассвете просыпаюсь, гляжу - а он сидит на постели, чудной такой, худой, весь иссохший, и смотрит так пристально в ту сторону, где виднеется пустыня сквозь утренний сумрак. В эту минуту перовые лучи восходящего солнца ударили по ту сторону широкой равнины и озарили высочайшую вершину Сулимановых гор далеко, далеко, за сотни миль от нас. - Вот они! вот они! закричал умирающий, протягивая к пустыне длинную, исхудалую руку. - А я так никогда и не дойду до них, никогда, никогда... И никто, никто не дойдет! Тут он умолк и задумался, казалось, он принимает сакое-то решение.

- Друг, промолвил он внезапно, обращаясь в мою сторону, - здесь ты? Мое зрение становится смутно... я тебя не вижу. - Здесь - говорю - лежите себе спокойно и постарайтесь уснуть. Нет, говорит, - скоро я усну навеки, тогда успею лежать спокойно - целую вечность буду лежать! Послушайте, ведь я умираю... Вы сделали мне много добра. Я вам отдам документ. Может быть вы и дойдете, если только вам удастся благополучно пройти ту пустыню, которая убила меня и моего бедного слугу. Тут он порылся у себя за пазухой и вытащил оттуда какую-то вещь, которая показалась мне похожей на табачный кисет из антилоповой шкуры, точно такой, как обыкновенно носят боэры. Он был крепко завязан бичевкой, которую бедняга никак не мог развязать.

- Возьмите, развяжите это, сказал он мне. Я исполнил его желание и вынул из мешка лоскутки пожелтевшей холстины, на которой было что-то нацарапано полинявшими, точно ржавыми чернилами. В лоскутке оказалась бумага. Португалец заговорил слабеющим голосом: - Тут на бумаге написано все то же, что и на лоскутке. Я употребил целые годы только на то, чтобы прочесть и разобрать это. Дело вот в чём: мой предок, переселившийся сюда из Лиссабона, один из первых португальцев, ступивших на африканский берег, написал это, умирая среди тех страшных гор, на которых не бывало ноги белого человека ни до, ни после него. Его звали Хосе да-Сильвестра, и жил он триста лет тому назад. Невольник, дожидавшийся его по сю сторону гор, нашел его мертвым и принес то, что он написал, домой, в Делагоа. С тех пор в нашей семье хранился этот исписанный лоскуток, но никто не полюбопытствовал его прочесть, пока я не догадался этого сделать. Из-за него я теперь погибаю, но, может быть, другому удастся, и будет этот человек величайшим богачем во всем мире, - да, во всем мире! Только не отдавайте никому, лучше ступайте сами! Тут он снова впал в забытье, забредил, а через час все было кончено. Упокой, Господи, его душу! Он умер очень спокойно, и я зарыл его как можно глубже, и навалил больших камней ему на грудь, так что шакалы вероятно не могли его выкопать. После этого я оттуда уехал.

- Ну, а документ? спросил сэр Генри с величайшим интересом.

- Да, бумага-то; что ж там было написано? прибавил капитан.

- Так и быть, господа, я вам все расскажу. До сих пор я никому этой бумаги не показывал, кроме покойницы жены, - которая считала все это пустяками, - да еще одного старого, пьяного торгаша-португальца, который перевел мне эту штуку, и на другое утро обо всем позабыл. Подлинный холщевый лоскут и копия бедного дон Хосе хранятся у меня дома, в Порт-Натале; но английский перевод всегда со мною, в записной книжке, а равно и снимок с карты - если только можно это назвать картой. Вот, слушайте:

"Я, Хосе да-Сильвестра, умирающий с голоду в маленькой пещере, там, где нет снега, на северном склоне южнейшей из гор, названных мною горами Царицы Савской, пишу это 1590-го года, на лоскутке моей одежды, обломком кости и собственной моею кровью. Если мой невольник найдет его, когда придет, и отнесет домой, пусть друг мой такой-то (следует неразборчиво написанное имя) доведет обо всем этом до сведения короля, дабы он отправил туда свое войско. Если оно благополучно пройдет через пустыню и горы и восторжествует над храбрыми кукуанами и их волшебными чарами (для чего надлежит послать побольше священников), - тогда король станет самым богатым из властелинов мира со времен царя Соломона. Я видел собственными глазами несметные груды алмазов, сокрытые в сокровищнице Соломоновой, за Белой Смертью, но по случаю измены чародейки Гагулы не мог унести ничего и едва спас собственную жизнь. Пусть тот, кто пойдет по моим стопам, следует по пути, начертанному на карте, и потом идет вверх по снежному склону левой горы Царицы, пока не взойдет на самую вершину; там, на северной стороне, будет великий путь, проложенный Соломоном - Соломонова дорога. Отсюда три дня пути к королевской столице. Пусть он убьет Гагулу. Молитесь за упокой моей души. Прощайте.

Хосе-да-Сильвестра.

Когда я прочел этот документ и показал моим слушателям точный снимок карты, начертанной рукою умирающего португальца его собственной кровью - наступило глубокое молчание. Все онемели от изумления.

- Ну, сказал капитан Гуд, - признаюсь! Два раза я обошел вокруг света, и в каких только местах не был, - но при всем том пуст меня повесят, если я слышал что-нибудь чуднее этой истории! Разве что в сказке, да и то нет...

- В самом деле, очень странная история, мистер Кватермейн, сказал сэр Генри. - Надеюсь, вы говорите серьозно и не хотите нас одурачить? Я знаю, что над новичками иногда жестоко подшучивают, и что это считается вполне позволительным.

Меня так и взорвало. Я не люблю, чтобы меня принимали за одного из тех дураков, которые воображают, что ложь - чрезвычайно остроумная вещь и вечно рассказывают неопытным новичкам разные охотничьи небылицы.

- Если вы так думаете, сэр Генри, сказал я, нам нечего больше и толковать. С этими словами я сунул бумагу в карман и встал, собираясь сейчас же уйти. Но сэр Генри положил на плечо свою огромную ручищу.

- Сядьте, мистер Кватермейн, сказал он. - Извините меня, пожалуйста; я вижу, что вы не думаете нас обманывать, но ваш рассказ до такой степени необычаен, что сразу трудно ему поверить.

- Я вам покажу подлинную карту и письмо, когда мы приедем в Порт-Наталь, сказал я, успокоившись. - Да и в самом деле, если хорошенько сообразить, неудивительно, что он усомнился в достоверности моего рассказа.

- Я вам еще не досказал про вашего брата, продолжал я. Я хорошо знал слугу Джима, который был при нём. Этот Джим, бекуанец родом, отличный охотник, и для туземца даже очень умный малый. Утром в тот самый день, как уехать мистеру Невиллю, вижу - стоит Джим недалеко от моей фуры и крошит табак.

- Джим, куда это вы собрались? говорю я. - Слонов что ли бить? - Нет, говорит, баас (господин), наша добыча почище будет слоновой кости. - Неужто? что ж бы это такое было! спрашиваю я с любопытством. Уж не золото ли? - Нет, говорит, еще дороже золота! А сам ухмыляется во всю рожу. Я не стал его больше расспрашивать; мне показалось, что я унижу свое достоинство, если буду слишком любопытничать, но признаюсь - сильно меня задело за живое. Вижу, кончил Джим крошить свой табак. - Баас, а баас! кличет он меня. - Что, говорю, тебе? - Баас, а ведь мы едем за алмазами! - За алмазами? Так вы совсем не туда едете! Вам нужно держать путь на розсыпи. - А слыхали вы про Сулимановы горы, баас? - Как не слыхать! - А про алмазы, которые там запрятаны, слыхали? - Мало ли что я слышал, Джим. Все это глупости, вздор. - Нет, не вздор, баас! Я знавал одну женщину, которая пришла оттуда с ребенком и после отправилась в Порт-Наталь; она мне сама говорила. Только теперь она уже умерла. - Если вы вздумаете прокатиться в Сулиманову землю, твой хозяин непременно пойдет на угощение хищным птицам, Джим, да и ты также. А он себе ухмыляется. - И то может быть, баас. Всяк должен умереть. А все-таки я с удовольствием побываю в новых местах; здесь у нас и слоны-то как будто переводиться стали. Через полчаса вижу я, что фура Невилля тронулась в путь. Вдруг Джим бежит ко мне назад. - Прощайте, баас, говорит. Мне не хотелось уехать, не простившись с вами: ведь по правде сказать, я и сам тоже думаю, что вы - не вернуться нам оттуда. - Неужто, говорю, твой хозяин в самом деле собрался в Сулимановы горы, Джим? Ты не врешь? - Нет, говорит, в самом деле собрался. Он уверяет, что ему нужно нажить себе состояние во что бы то ни стало, так уж за одно хочет и там попробовать счастья. - Коли так, говорю, подожди минутку. Отдай ему записку, да обещай, что не отдашь ее до тех пор, пока вы не приедете в Иниати (а это миль, должно быть, за сто оттуда). Обещаешь? - Хорошо, баас. - Тогда я взял клочек бумаги, и написал: "Пусть тот, кто пойдет... идет вверх по снежному склону левой горы Царицы, пока не взойдет на самую вершину; там, на северной стороне будет великая Соломонова дорога." - Слушай, Джим, когда ты отдашь своему хозяину эту записку, скажи ему, чтобы он исполнил, как можно точнее, все, что здесь написано. А теперь низачто не отдавай, потому что я совсем не хочу, чтобы он приставал ко мне с вопросами, на которые я не хочу отвечать. Джим взял мою записку и побежал догонять фуру, которая уже почти что скрылась из вида. Вот все, что я знаю про вашего брата, сэр Генри. Боюсь только...

- Мистер Кватермейн, перебил сэр Генри, я собираюсь отыскивать брата; я решился идти за ним следом в Сулимановы горы, а если понадобится - и еще того дальше. Буду искать его до тех пор, пока не найду, или пока не узнаю, что он умер. Согласны вы мне сопутствовать?

Кажется, я уже говорил раньше, что я человек осторожный, и даже, можно сказать - робкий; а потому такое предложение меня ничуть не обрадовало. Мне представилось, что решиться на подобное путешествие все равно, что идти на верную смерть - а умирать мне теперь и думать было нечего, так как, не говоря уже о других соображениях - у меня сын на руках.

- Очень вам благодарен, сэр Генри, отвечал я, но только вряд ли я с вами отправлюсь. Вообще я уже слишком стар для таких отчаянных предприятий, и к тому же с нами наверное было бы то же самое, что с моим бедным другом Сильвестра. А у меня сын на руках, так что я не имею права рисковать своей жизнью.

И сэр-Генри, и капитан Гуд, видимо, остались очень недовольны.

- Мистер Кватермейн, сказал первый из них, я человек достаточный, а дело это мне очень дорого. Вы можете назначить какое угодно вознаграждение за ваши услуги, и оно будет вам выплачено все сполна сию же минуту, прежде чем мы отправимся в путь. Кроме того я сделаю заблаговременно все необходимые распоряжения, чтобы ваш сын был обеспечен, как следует, если с нами или с вами что-нибудь случится. По этому вы можете судить, до какой степени я считаю ваше присутствие необходимым. Если мы как-нибудь действительно доберемся до того места и найдем алмазы, вы разделите их пополам с Гудом. Мне их не нужно. Конечно, на это совершенно нечего рассчитывать; это условие скорее можно применить к слоновой кости, которую мы, может быть, добудем. Берите, что хотите, только соглашайтесь. Само собою разумеется, что все издержки на мой счет.

- Сэр Генри, отвечал я, это самое выгодное предложение, какое мне случалось иметь в жизни, и, конечно, такому бедному охотнику, как я, стоит о нём серьезно подумать. Но за то и дело нелегкое - во всю мою жизнь на такой трудный подвиг не приходилось подниматься. Мне непременно нужно все это хорошенько обдумать. Я дам вам окончательный ответ прежде, чем мы будем в Порт-Натале.

- Прекрасно, сказал сэр Генри. Затем я пожелал им спокойной ночи и пошел спать. Всю ночь на пролет снился мне бедный Сильвестра и грезились алмазы...