Глава IV. Охота на слонов.

Я, конечно, не собираюсь подробно описывать вам все, что случилось с нами во время нашего длинного путешествия вплоть до Ситанда-Крааль - деревушки, которая находится недалеко от слияния рек Луканги и Калукве. От Наталя до Ситанды считается больше тысячи миль, а из них последние триста, или около того, нам пришлось сделать пешком, благодаря частым нападениям ужасной мухи цеце, укушение которой смертельно для всех животных, кроме ослов и людей.

Мы выехали из Порт-наталя в конце января, и только в половине мая добрались до Ситанды и расположились лагерем около неё. По дороге с нами случалось много разнообразных приключений, но все такого рода, какие постоянно случаются со всяким африканским охотником, и потому, не желая удлиннять своего рассказа, я не стану их здесь описывать, кроме только одного особенного случая.

В Иниати, самой отдаленной торговой станции Матабельской земли (где, к слову сказать, царствует отъявленный негодяй, король Лобенгула), мы с превеликим сожалением расстались с нашей благоустроенной фурой. Из двадцати чудесных быков, купленных мною в Натале, у нас оставалось только двенадцать. Один погиб от укушения ядовитой змеи, трое поколели от недостатка воды, еще один просто пропал, и трое остальных издохли, наевшись ядовитой травы, которая здесь зовется тюльпанной. От этой травы у нас заболело еще пятеро быков, но мне удалось их вылечить. Мы оставили фуру и быков на попечение Госы и Тома, оказавшихся очень надежными малыми, и кроме того попросили приглядеть за ними одного почтенного шотландского миссионера, поселившегося в этой глуши.

Затем мы отправились пешком в свое далекое странствие в сопровождении Омбопы, Хивы, Вентфогеля и полдюжины носильщиков, которых наняли тут же, на месте. Помнится, все мы были довольно молчаливы, когда тронулись в путь, и вероятно каждый размышлял о том, приведется ли ему когда-нибудь снова увидать нашу фуру. Что до меня, так я прямо думал, что нет. Некоторое время мы шли молча, как вдруг Омбопа, открывавший наше шествие, затянул звучную зулусскую песнь о том, как несколько храбрых воинов, которым наскучила жизнь с её домашним строем и прирученными животными, снарядились и пошли в великую пустыню, чтобы найти новую жизнь или умереть. И вдруг, о, счастье! о, радость! когда они зашли далеко, далеко в пустыню, она оказалась совсем не пустыней, а напротив, то был чудный, невиданный край, где паслись тучные стада, где было много диких зверей, на добычу охотникам, и много сильных врагов, на славу воинам.

Тут мы расхохотались и приняли это за добрый знак. Наш Омбопа был превеселый дикарь, хотя, конечно, по своему, как-то величаво-веселый. По временам на него находили припадки задумчивости, но вообще у него была удивительная способность поддерживать в нас хорошее расположение духа. Мы все очень его полюбили.

А теперь я доставлю себе удовольствие рассказать то единственное приключение, о котором позволил себе упомянуть; я ведь сам ужасно люблю охотничьи прибаутки.

Через две недели после того, как мы выступили из Иниати, пришли мы в необыкновенно красивую лесистую местность, обильно снабженную водою. Холмы и овраги были здесь густо покрыты колючим терновником и тем кустарником, который туземцы называют идоро, кроме того тут росли во множестве прекрасные слоновые деревья, увешанные освежительными желтыми плодами с огромными косточками. Дерево это составляет любимую пищу слонов, и по всему было видно, что эти огромные животные должны здесь водиться: нам не только часто попадались их свежие следы, но во многих местах деревья были поломаны, а иногда и совсем выворочены с корнем. Слон питается очень разрушительным манером.

В один прекрасный вечер, после длинного ровного перехода, набрели мы на особенно прелестное местечко. У подножия холма, густо поросшего кустарником, простиралось высохшее речное русло, на котором, впрочем, кое-где виднелись бочаги прозрачной воды. Около них земля была вся истоптана следами различных животных. Против холма растилалась обширная равнина, похожая на зеленый парк, с её большими букетами раскидистых мимоз и крупнолистными баобабами, утопавшими в целом море непроходимых частых кустарников.

Выйдя на тропинку, извивавшуюся по этому высохшему руслу, мы неожиданно спугнули целое стадо высоких жирафов, которые ускакали своей странной иноходью, высоко задравши хвосты и звеня копытами, точно кастаньетами. Они были уже довольно далеко от нас, и по настоящему, - вне выстрела; но Гуд, который шел впереди всех и держал в руках скорострелку, заряженную пулей большого калибра, не утерпел, прицелился и выстрелил по молодой самке, бежавшей последнею. По какой-то совершенно необъяснимой случайности, пуля угодила ей прямо в затылок и перешибла позвонки, так что она кувырнулась вниз головой, вверх ногами, точно кролик. В жизнь свою не видывал ничего подобного.

- Чёрт побери! воскликнул Гуд. (К сожалению, он имел привычку очень сильно выражаться, когда находился в возбужденном состоянии; по всей вероятности, он привык к этому в течение своего морского поприща). - Чёрт возьми! убил!

- У, Богван! завопили кафры. - У! у!

Они прозвали Гуда Богван (стеклянный глаз), за его монокль.

- Ай-да Богван! подхватили мы с сэром Генри, и с этого дня репутация Гуда, как отличного стрелка, установились раз навсегда, по крайней мере, между кафрами. В сущности, он был плохой стрелок; но всякий раз, как ему случалось дать промах, мы смотрели на это сквозь пальцы ради знаменитого жирафа.

Мы сейчас же отрядили нескольких человек, чтобы снять с костей лучшее мясо убитого животного, а сами принялись устраивать себе шерм неподалеку от воды. Для этого обыкновенно нарубают как можно больше терновника и складывают его на подобие круглой изгороди; пространство, заключенное внутри, сглаживают и утаптывают, и по середине устраивают настилку из сухой травы для спанья, разумеется, если можно ее достать. Кругом зажигают костры. К тому времени, как мы кончили свой шерм, взошла луна, и поспел наш обед, состоявший из жареного мяса и мозговых костей жирафа. Грызть эти кости было дело не легкое, но с каким удовольствием мы их смаковали! По моему, только слоновое сердце вкуснее мозгов жирафа; мы ели его на другой же день. Мы с аппетитом уничтожили свою несложную трапезу при свете полной луны и несколько раз принимались благодарить Гуда за его удивительный выстрел. Потом принялись курить и болтать между собою. Должно быть, мы представляли довольно таки странное зрелище, сидя вокруг нашего костра. Я со своими короткими, с проседью волосами, вечно стоявшими дыбом на голове, конечно составлял поразительный контраст с сэром Генри, у которого уже порядочно отросли его золотистые кудри, тем более, что я человек худощавый, малорослый и смуглый, а сэр Генри высок, плотен и очень белокур. Но если принять во внимание все обстоятельства дела, то, разумеется, самое удивительное зрелище из всех нас представлял собою флота её величества капитан Джон Гуд. Он восседал на кожаном чемодане и имел совершенно такой вид, как будто только что успел вернуться с благоустроенной охоты в цивилизованной стране, - чистенький такой, прибранный и прекрасно одетый. За нём был коричневый охотничий костюм, такая же шляпа и щегольские штиблеты. Выбрит он был, по обыкновению, прекрасно; его стеклышко и вставные зубы блестели в образцовом порядке; и вообще, то был самый щеголеватый и опрятный господин, с каким мне когда либо приходилось иметь дело в пустыне. У него были даже белоснежные воротнички из белой резинки, и не одна перемена!

- Ведь их совсем не тяжело носить, сказал он мне в простоте душевной, когда я выразил ему мое удивление по этому поводу. - А я люблю, чтобы на мне было все, как следует. Так вот мы сидели тут и болтали при чудном лунном свете, посматривая на кафров, которые расположились недалеко от нас и сосали свою опьяняющую дакчу из роговых трубок. Наконец они стали ложиться спать, и один за другим завернулись в свои одеяла и улеглись вокруг костра. Только Омбопа сидел несколько поодаль, опершись головою на руку, погруженный в глубокое раздумье. Я заметил, что он никогда не водил компании с остальными кафрами.

Вдруг из чащи кустарников, расстилавшейся позади нас, раздалось громкое, протяжное рыкание.

- Лев! воскликнул я. Мы вскочили и стали прислушиваться. Не успели мы встать, как по соседству от нас, у водопоя, послышался пронзительный, трубный крик слона. - Слон! слон! зашептали и заволновались кафры, и через несколько минут мы увидели целую вереницу огромных, темных силуэтов, которые медленно двигались по направлению к чаще. Гуд вскочил, как сумасшедший, обуреваемый жаждой истребления; кажется, он воображал, что убьет слона с такой же легкостью, как подстрелил своего жирафа. Но я схватил его за руку и удержал на месте.

- Это ни к чему не поведет, сказал я. - Пусть себе уходят.

- Да тут настоящий рай для охотника! Не остаться ли нам здесь денька на два, чтобы поохотиться? предложил сэр Генри.

Я немножко удивился, так как до сих пор сэр Генри только и делал, что торопил нас идти как можно скорее, особенно с той поры, как мы достоверно узнали в Иниати, что два года тому назад некий англичанин, по имени Невилл, действительно продал там свою фуру и отправился дальше. Вероятно, охотничьи наклонности сэра-Генри на этот раз пересилили все остальные соображения.

Гуд с радостью ухватился за эту мысль, потому что ему ужасно хотелось пострелять слонов, да и мне также, по правде сказать: упустить такое стадо без единого выстрела было положительно против моей совести.

- Ладно, други сердечные, сказал я. Мне кажется, что нам не мешает немножко поразвлечься. А теперь пойдемте-ка спать: завтра нам надо быть на ногах чуть свет, и тогда мы, авось, застанем их на корму, прежде чем они соберутся уйти подальше.

Все согласились, и мы пошли укладываться спать. Гуд снял верхнее платье, встряхнул его хорошенько, спрятал зубы и стеклышко в карман панталон, аккуратно все это сложил и прикрыл на ночь краешком своей гуттаперчевой простынки, чтобы не отсырело от росы. Мы с сэром Генри удовольствовались менее сложными приготовлениями и скоро завернулись в свои одеяла и заснули тем спокойным, глубоким сном без всяких сновидений, который достается путешественнику в награду за дневные труды и лишения.

Вдруг нас всех разбудило что-то необычайное. Но что это было?

Со стороны водопоя внезапно раздался такой шум, что было очевидно, что там происходит отчаянная борьба; еще минута - и нас положительно оглушили страшные, громовые рыкания. Ошибиться было невозможно: только лев может рычать таким образом. Мы все вскочили и уставились в ту сторону, откуда раздавался шум, по направлению к воде. Тут мы увидели какую-то непонятную, черножелтую массу, которая вся сотрясалась и двигалась, приближаясь к нам. Мы схватили карабины, на-скоро обулись в свои сапоги из невыделанной кожи, выскочили из шерма и побежали. Между тем странная масса повалилась и с ожесточением каталась по земле; когда же мы к ней подошли, она уже не двигалась и лежала совершенно смирно.

И вот что оказалось: на траве лежал самец сабельной антилопы - самой красивой из всех африканских антилоп - совершенно мертвый, и тут же великолепный, черногривый лев, пронзенный насквозь её огромными загнутыми рогами, также мертвый. Очевидно произошло следующее: сабельная антилопа пришла напиться к водопою, где уже ждал в засаде лев, вероятно, тот самый, которого мы слышали с вечера. Пока антилопа пила, лев сорвался с места и прыгнул к ней на спину, но она приняла его на свои острые рога и проколола насквозь. Однажды я уже видел подобный случай. Лев, конечно, никак не мог высвободиться, и все время терзал и кусал спину и шею несчастной антилопы, которая обезумела от боли и ужаса и рвалась вперед до тех пор, пока не упала мертвая.

Насмотревшись вдоволь на мертвых животных, мы кликнули кафров и соединенными силами кое-как притащили трупы зверей к своему шерму. Потом уже окончательно улеглись и проспали до рассвета.

Мы поднялись чуть свет и стали собираться на охоту; взяли с собой три карабина самого крупного калибра, порядочное количество зарядов и большие походные фляжки, наполненные жидким, холодным чаем; я знаю по опыту, что нет лучше этого напитка во время охоты. Мы слегка закусили и отправились в сопровождении Омбопы, Хивы и Вентфогеля. Остальных кафров с собою не взяли и поручили им содрать шкуры со льва и с антилопы, и снять с костей мясо этой последней.

Нам не трудно было напасть на широкую тропу, проложенную слонами. Вентфогель внимательно осмотрел ее и объявил, что, судя по следам, в стаде должно быть от двадцати до тридцати слонов, большей частью взрослых самцов. Но за ночь они успели уйти довольно далеко, так что было уже девять часов утра и солнце сильно пекло, когда мы наконец увидали, что они должны быть где нибудь поблизости, судя по изломанным деревьям, оборванным листьям и коре. И в самом деле вскоре мы заметили все стадо, состоявшее штук из 20 - 30 больших слонов, как сказал Вентфогель. По-видимому, они только что окончили свою утреннюю трапезу и спокойно стояли в небольшой лощине, слегка похлопывая своими огромными ушами. Это было великолепное зрелище.

Слоны находились шагов за двести от нас. Я взял горсть сухой травы и бросил ее на воздух, чтобы посмотреть, откуда дует ветер, зная по опыту, что если они почуют нас по ветру, все пропало: уйдут, прежде чем мы успеем хоть раз выстрелить. Оказалось, что ветер - какой он ни на есть - дует от слонов к нам, так что мы осторожно поползли, крадучись в высокой траве, и благодаря этому прикрытию, приблизились к огромным животным шагов на сорок. Как раз против нас, боком, и следовательно, во всю свою длину, стояли три великолепных слона; у одного из них были огромные клыки. Я шепнул моим спутникам, что буду стрелять в среднего, сэр Генри прицелился в крайнего левого, а Гуду достался слон с огромными клыками.

- Пора! скомандовал я потихоньку.

Бум! Бум! Бум! выпалили один за другим наши тяжелые карабины, и слон, намеченный сэром Генри, повалился, как сноп, на землю мертвый: пуля угодила ему в самое сердце. Мой слон упал на колени, и я уже думал, что ему пришел конец, как вдруг он вскочил и бросился на уход как раз мимо меня. Я всадил ему еще одну пулю в ребра и на этот раз он упал совсем. Тогда я поспешно зарядил карабин двумя свежими патронами, подбежал к нему в упор и прекратил страдания бедного животного, пустив ему пулю прямо в голову. Затем повернул к Гуду, чтобы посмотреть, как он справился со своим огромным слоном; я слышал, как тот вопил от боли и ярости, пока я добивал своего. Подойдя к капитану, я застал его в самом возбужденном состоянии. Оказалось, что после первого выстрела, слон бросился прямо на охотника, который едва успел отскочить в сторону, после чего разъяренное животное бешено промчалось дальше, по направлению к нашему лагерю. Между тем, остальное стадо удирало с громом и треском в другую сторону, обуреваемое диким ужасом. С минуту мы совещались о том, что нам делать: отправиться ли по следам раненого слона, или преследовать стадо. Наконец мы решились на последнее и тронулись в путь, думая, что слона с большими клыками нам больше не видать, как своих ушей. С тех пор я пожалел не один раз о том, что этого не случилось. Преследовать слонов было необыкновенно удобно, потому что они оставляли за собой такую широкую дорогу, что хоть в карете поезжай и в своем безумном бегстве примяли и растоптали кустарники, точно траву. Но угоняться за ними было не так-то легко, и прежде чем мы их опять нашли, нам пришлось тащиться два часа с лишним под палящим солнцем. Все слоны, кроме одного, стояли тесной кучей и сейчас было заметно по их беспокойному виду и потому, как они поднимали свои хоботы и нюхали воздух, что они настороже и чуют недоброе. Одинокий слон стоял по сю сторону стада, шагов за пятьдесят от него и, очевидно, сторожил. От нас он был немного подальше, чем от своих. Рассудивши, что он легко может нас увидеть или почуять по ветру и спугнуть всю остальную компанию, если мы попробуем подойти ближе (тем более, что место было довольно открытое), мы прицелились в него втроем и выстрелили все разом. Все три заряда попали в цель и он упал мертвый. Тогда стадо снова обратилось в бегство, но на беду ему встретилось высохшее ложе ручья с очень крутыми берегами, местоположение, очень похожее на то, в котором убили императорского принца {Принц Луи, сын Наполеона III, был убит в Африке в войне англичан против зулусов.} в стране зулусов.

Сюда-то и устремились злополучные слоны, так что, когда мы подошли к краю обрыва, мы застали их в неописанном смятении: они тщетно карабкались на противоположный берег, наполняли воздух дикими криками, трубили, ревели и нещадно толкали друг дружку, в эгоистическом стремлении спастись в ущерб ближним - точь-в-точь, как люди. Теперь мы могли пострелять в свое удовольствие, и принялись палить в запуски, кто во что горазд. Мы убили пять этих несчастных слонов и перестреляли бы, вероятно, все стадо, если бы они вдруг не перестали карабкаться на тот берег и не догадались бежать прямо вдоль по ложу ручья. Мы так устали, что решились их не преследовать; к тому же, нам опротивела эта бойня: кажется, довольно было восьми слонов на один день. И так, после того, как мы немножко отдохнули, а кафры вырезали два слоновых сердца нам на ужин, мы отправились восвояси, очень довольные собой, положивши прислать сюда на другой день носильщиков, чтобы вырезать слоновьи клыки.

Вскоре после того, как мы прошли то место, где Гуд ранил своего патриарха, нам попалось на встречу стадо антилоп, по которым мы, впрочем, не стреляли, так как у нас и без того было довольно мяса. Они пробежали мимо нас и остановились за небольшой рощицей, откуда стали нас разглядывать. Гуд, никогда не видавший антилоп вблизи, непременно захотел посмотреть на них поближе. Он отдал свой карабин Омбопе и отправился в рощицу в сопровождении Хивы. А мы уселись отдыхать в ожидании его возвращения, очень довольные этим предлогом.

Как раз в эту минуту солнце стало садиться в полном блеске своих багряных лучей, и мы с сэром Генри любовались этим восхитительным зрелищем, как вдруг раздался рев слона, и на фоне пламенно-багрового солнечного диска вырезался перед нами его гигантский силуэт с поднятым кверху хоботом и хвостом. Еще секунда - и нам предстало новое зрелище, а именно - Гуд и Хива, бегущие к нам во всю прыть и преследуемые раненым слоном: это был тот самый. Сначала мы не решились стрелять (да оно бы ни к чему и не повело на таком расстоянии) - опасаясь, что попадем в одного из них; а затем произошло нечто ужасное: Гуд пал жертвой своего пристрастия к европейской одежде. Если бы он решился расстаться со своими узкими панталонами и штиблетами, как сделали мы, и охотиться просто во фланелевой рубашке и кожаных сапогах, все обошлось бы благополучно; но теперь панталоны только затрудняли его отчаянное бегство, и в довершение всего, шагах в шестидесяти от нас, он поскользнулся, благодаря своим дурацким сапогам, и растянулся на траве, как раз перед самым слоном.

У всех нас просто дух занялся от ужаса: мы знали, что он сейчас умрет, и бросились к нему бежать, что только было силы. В три секунды все было кончено, но совсем не так, как мы думали. Зулус Хива видел, как упал его господин, и, как храбрый мальчик, в одну минуту обернулся и со всего размаха бросил свой ассегай (род кинжала) в лицо слону. Кинжал вонзился прямо в хобот.

От боли зверь испустил яростный рев, схватил несчастного зулуса, ударил его о земь, и наступивши своей огромной ногой ему на грудь, обвил хоботом нижнюю часть его тела и разодрал его на-двое. Мы бросились к нему, почти обезумев от ужаса, и принялись палить в слона как попало, пока он не повалился рядом с останками несчастного зулуса. Что до Гуда, он сейчас же вскочил и в отчаянии ломал руки над телом отважного мальчика, который пожертвовал своей жизнью, чтобы его спасти. Даже я почувствовал, что мне точно что-то сдавило горло; а уж, кажется, человек бывалый. Омбопа стоял и созерцал огромный труп мертвого слона и изуродованные останки бедного Хивы.

- Что ж, произнес он наконец: - он мертв, но за то он умер, как мужчина!