Глава XVI. Обитель смерти.

На третий день после описанной сцены мы уже располагались на ночлег в нескольких хижинах, выстроенных у подножия "Трех Колдуний", т. е. тех трех гор, к которым вела Соломонова дорога. Наша экспедиция состояла из нас самих, Фулаты, Инфадуса, Гагулы (которую несли в закрытых носилках, где она бранилась и ворчала всю дорогу), и нескольких слуг и телохранителей. Эти три горы, или, лучше сказать, три горные вершины - так как один общий каменный пьедестал служил им подножием - составляли правильный треугольник, обращенный своим основанием в нашу сторону, так что одна вершина приходилась направо от нас, другая - налево, а третья - как раз напротив. Я никогда не забуду, какое поразительное зрелище представляли эти три горы при первых лучах наступившего утра. Их увенчанные снегами вершины возносились в недосягаемую вышину, купаясь в голубом воздухе; ниже, там, где кончалась снеговая линия, они принимали пурпуровый оттенок от красного вереска, которым были покрыты скалы и луга, взбегающие вверх по горным склонам. Прямо перед нами вилась, точно белая лента, великая Соломонова дорога вверх по зеленому скату, и миль за пять от нас, у подножия центральной вершины, вдруг пропадала. То был её предел.

Трудно себе представить, до чего мы все были взволнованы и возбуждены, когда тронулись в путь в это памятное утро - предоставляю читателям воображать это на досуге. Наконец-то мы приближались к тем заветным копям, ради которых погибли бесславною смертью и старый португалец, и его злополучный потомок, а, может быть, и брат сэра Генри, Джордж Куртис. Неужели и с нами будет то же после всего, что мы вынесли? По словам старой колдуньи, только бедствие выпало им на долю: неужели и нам суждено то же самое? И теперь, приближаясь к цели, нашего пути, я невольно почувствовал какой-то суеверный страх; вероятно и Гуд с сэром Генри чувствовали то же самое.

Часа полтора мы шли по окаймленной вереском дороге и шли так скоро, что носильщики, тащившие Гагулу, едва могли за нами поспеть, так что она, наконец, выглянула из своих носилок и закричала, чтобы мы остановились.

- Идите тише, белые люди, - сказала она, просовывая между занавесками свою отвратительную, сморщенную образину и устремляя на нас сверкающий взгляд. Зачем вы так спешите на встречу бедствию, жалкие искатели сокровищ?

И она засмеялась тем ужасным смехом, от которого у меня всегда мороз подирал по коже, и который на время совершенно охладил наш энтузиазм.

Тем не менее, мы все продолжали идти, пока не пришли к огромной круглой яме с пологими краями, футов в триста глубиною, а в окружности по крайней мере около пол-мили.

- Знаете, что это такое? спросил я Гуда и сэра Генри, которые смотрели с величайшим изумлением на этот страшный колодезь.

Они отрицательно покачали головою.

- Вот и видно, что вы никогда не были в Кимберлейских алмазных копях. Можете быть совершенно уверены, что это алмазные копи Соломона! Посмотрите-ка, продолжал я, указывая на отвердевшую голубоватую глину, которая виднелась между травой и кустарниками, покрывавшими стены колодца: - это та же самая формация. Я уверен, что если мы спустимся вниз, на дно, то найдем там пласты ноздреватого камня. Смотрите теперь сюда, - я указал на целый ряд полуистертых каменных плит, расположенных по слегка наклонной плоскости ниже водосточной канавы, некогда высеченной в скале: - я - не я, если это не те самые плиты, на которых промывалась руда в древние времена!

На краю этой огромной ямы, нанесенной на карту старого Сильвестры под названием "шахты", Соломонова дорога разветвлялась направо и налево и огибала ее кругом. Во многих местах полотно дороги было составлено из огромных глыб тесаного камня, очевидно в видах укрепления стенок шахты и предохранения её от обвалов. Мы поспешили ее обогнуть, так как на той стороне высились какие-то странные фигуры, возбудившие наше любопытство. Подойдя ближе, мы увидали, что-то были три колоссальные статуи, и сейчас же догадались, что это те самые "Безмолвные", которых так высоко чтит кукуанский народ. Но составить себе настоящее понятие о всем величии этих "Безмолвных" исполинов можно было только при ближайшем рассмотрении. То были три сидячие фигуры колоссальной величины: одна женская и две мужских. Они сидели на массивных пьедесталах из темного камня, покрытых непонятными надписями, в двадцати шагах одна от другой, и были обращены в ту сторону, где вилась Соломонова дорога, вдоль по обширной равнине, вплоть до самой столицы.

Женская фигура, совершенно обнаженная, отличалась замечательной, хотя несколько суровой красотой; к несчастью, черты её сильно пострадали от времени. Из её головы вырастали по бокам рога полумесяца. Обе мужские фигуры были покрыты драпировками и поражали ужасающим безобразием, особенно тот истукан, что стоял направо: у него была совершенно дьявольская харя. Черты другого имели совершенно спокойное выражение, но это-то спокойствие и казалось ужасным. То было спокойствие нечеловеческой жестокости, которую, как заметил сэр Генри, древние приписывали существам, имеющим власть творить добро, но взирающим на человеческие страдания совершенно равнодушно. Ужасную троицу составляли эти исполины, вечно сидящие в своем величавом уединении, вечно взирающие на далекую равнину своими каменными глазами... Пока мы их рассматривали, нами снова овладело жгучее любопытство, и ужасно нам захотелось узнать, кто соорудил этих идолов, выкопал шахту и проложил дорогу. И вдруг мне вспомнилось (я отлично знаю Ветхий Завет), что под конец своей жизни Соломон впал в идолопоклонство и почитал разных богов, из которых я помнил имена только трех: "Ашторет, богини сидонской, Кеноса, бога моавитянского, и Милькома, бога аммошпанского". Я заметил моим спутникам, что эти фигуры, может быть, и представляют этих самых богов.

- Гм! промычал сэр Генри, который был человек очень образованный, так как кончил курс в университете и получил ученую степень по классическим наукам: - очень может быть. Евреи называли именем Ашторет финикийскую Астарту, а финикияне вели обширную торговлю во времена Соломона. А Астарту, впоследствии греческую Афродиту, всегда изображали с полумесяцем на голове, как и у этой женской фигуры. Может быть эти статуи соорудил какой-нибудь финикиянин, управлявший копями. Кто знает?

Не успели мы достаточно насмотреться на эти необыкновенные останки отдаленной древности, как пришел Инфадус. Он приветствовал "Безмолвных" своим копьем и спросил нас, хотим ли мы немедленно идти в "Обитель Смерти" или подождем до окончания полуденной трапезы. Если мы готовы идти сейчас, Гагула согласна указывать нам дорогу. Так как было всего только одиннадцать часов, а любопытство наше было сильно возбуждено, мы объявили, что предпочитаем идти сейчас, и я предложил взять с собою провизии на тот случай, что мы замешкаемся в копях. А потому носилки Гагулы были сейчас же принесены куда следует, и она вылезла оттуда, а Фулата взяла корзинку и уложила в нее немного вяленого мяса и пару тыквенных бутылок, наполненных водою. Прямо против нас, позади каменных исполинов, подымилась высокая скала, которая образовала сначала отвесную стену, а потом все отклонялась и отклонялась, пока не превращалась в подножие снеговой вершины, вздымавшейся на три тысячи футов над нами. Как только Гагула вылезла из своих носилок, она взглянула на нас с зловещей усмешкой и сейчас же заковыляла в сторону горы, опираясь на свою клюку. Мы последовали за нею и скоро подошли к узкому входу, увенчанному массивной аркой и напоминающему вход в галерею какого-нибудь рудника. Здесь ждала нас Гагула все с тою же зловещей усмешкой на своем ужасном лице.

- Ну, белые жители светлых звезд, пропищала она, - ну, великие воины, Инкобо, Богван и премудрый Макуназан, готовы ли вы? Вот я пришла, чтобы исполнить повеление моего короля и господина и указать вам хранилище сияющих камней.

- Мы готовы, отвечал я.

- Хорошо, хорошо! Укрепите сердца ваши, дабы перенесть то, что вы увидите. А ты, Инфадус, предавший своего господина, тоже идешь с нами?

Инфадус мрачно нахмурился и отвечал:

- Нет, я останусь здесь, мне не подобает туда входить. А ты, Гагула, прикуси свой язык, да смотри, береги белых вождей. Ты мне за них отвечаешь: если спадет хоть один волос с головы одного из них, ты сейчас же умрешь, какая ты ни на есть колдунья. Слышишь?

- Слышу, Инфадус; ты всегда любил страшные слова; я помню, как ты еще ребенком грозил своей собственной матери. Это было недавно. Не бойся, не бойся, ведь я только для того и живу, чтобы исполнять королевскую волю. Я видала не мало королей на своем веку, Инфадус, и долго исполняла их желанья, так долго, что наконец и они все стали делать по-моему. Ха, ха, ха! Вот я пойду и взгляну на них еще раз, да уж кстати и на Твалу! Пойдемте, пойдемте, вот и лампа готова! И она вытащила из-под своей меховой одежды большую тыкву, наполненную маслом и снабженную светильней.

- Идешь ты с нами, Фулата? спросил Гуд на своем невозможном кукуанском языке, которому он учился все последнее время у этой молодой особы.

- Я боюсь, господин мой, отвечала она робко.

- Ну, так давай мне корзинку.

- Нет, господин мой, куда ты ни пойдешь, я всюду пойду за тобою!

Без дальних разговоров Гагула углубилась в открывшийся перед нами туннель, настолько широкий, что два человека могли свободно идти в нём рядом, но совершенно темный. Старуха кричала нам, чтобы мы не отставали, и мы шли на её голос не без некоторого страха и трепета, которые ничуть не уменьшились, когда мы внезапно услыхали шелест невидимых крыльев.

- Это что такое? вдруг вскрикнул Гуд. - Что-то задело меня по лицу!

- Летучия мыши, сказал я. - Ничего! Идите дальше.

Пройдя таким образом шагов пятьдесят, мы заметили, что в туннеле стало как будто светлее. Через минуту мы очутились в самом чудесном месте, которое когда либо представлялось глазам человека на земле.

Представьте себе самый обширный храм, который вы видели в жизни, положим, без окон, но все-таки слабо освещенный сверху, вероятно посредством шахт, имеющих сообщение извне и прорытых в его своде, который подымался футов на сто над нашими головами. Тогда вы получите некоторое понятие о размерах того огромного грота, в котором мы теперь стояли, с тою разницей, что этот храм, воздвигнутый природой, был и выше, и просторнее всякого человеческого сооружения. Но его поразительные размеры были настоящими пустяками в сравнении с его другими чудесами. Во всю его длину высились ряды гигантских колонн, сделанных точно изо льда; на самом деле то были огромные сталактиты. Просто и описать невозможно, как поразительно прекрасны и величественны были эти полупрозрачные колонны! Некоторые из них были не меньше двадцати футов в поперечнике у своего основания, и, не смотря на такую толщину, они казались стройными и легкими, так высоко они вздымались, упираясь в отдаленные своды грота. Другие находились еще в периоде образования: эти еще незаконченные сталактиты стояли на каменном полу, точно полуразрушенные колонны какого-нибудь древне-греческого храма, а над ними в страшной вышине смутно виднелись гигантские ледяные сосульки. Процесс образования сталактитов {Сталактиты суть известковые выделения, конической формы, образующиеся на сводах подземных пещер, вследствие просачивания воды, насыщенной известковыми солями.

Сталагмиты того же происхождения, но они образуются в виде бугорков на земле, вследствие испарения воды, каплями падающей со сводов.} совершался перед нами воочию: мы слышали, как звенели водяные капли, падая сверху на неоконченные колонны. На некоторые из этих колонн падало по одной капле в течение двух-трех минут. Вот где интересно бы было вычислить, сколько времени требуется на образование одной колонны, ну скажем - футов около восьмидесяти вышиною и десяти - в диаметре? Что этот процесс совершался с неимоверной медленностью, доказывает следующее обстоятельство. На одной из колонн мы заметили грубый рисунок, представляющий мумию, у изголовья которой сидело нечто в роде египетского божества, без всякого сомнения, его сделал какой-нибудь житель древнего мира, работавший в копях. Это произведение искусства находилось на той высоте, на которой обыкновенно изощряются всякие шелопаи - будь они финикияне или британцы, все равно - желающие увековечить свое имя в ущерб великим произведениям природы, т. е. футов на пять от земли; а между тем в то время, как мы видели эту колонну (что было, вероятно, через три тысячи лет после того, как был сделан рисунок), она была только восьми футов вышиною, и образование её все еще продолжалось. По этому расчёту выходит, что нужно целую тысячу лет на образование одного фута и сто лет на образование вершка с небольшим такой колонны.

Иногда эти сталактиты принимали очень причудливые формы, вероятно в тех случаях, когда вода капала не в одно и то же место. Так, например, одна огромная сталактитовая масса напоминала своей формой красивую кафедру, покрытую тонким, точно кружево, выпуклым рисунком. Другие были похожи на каких-то странных животных, а стены грота были раснисаны белыми узорами в роде тех, какие оставляет мороз на оконных стеклах.

К главному гроту примыкали со всех сторон другие гроты поменьше, точь в точь маленькие часовни и приделы, пристроенные к огромному собору, как заметил сэр Генри. Некоторые были довольно велики, другие - совсем маленькие; на этих последних можно было наглядно убедиться, как неизменны и непреложны законы природы, управляющие всеми её произведениями, какого бы они не были размера. Тут был, например, крохотный гротик, величиною с игрушечный дом, который мог бы прекрасно служить моделью всех остальных: и там капала вода, и там крохотные сосульки свешивались с потолка и стояли белые колонны, точно в большом гроте.

Впрочем, мы не имели возможности осмотреть это чудное место во всех подробностях, как нам хотелось, так как Гагула была совершенно равнодушна к сталактитам, и только о том и думала, как бы скорее свалить дело с плеч. Это было тем более неприятно, что мне особенно хотелось рассмотреть, каким образом освещался этот удивительный грот: с помощью ли рук человеческих, или просто природными средствами. Кроме того, я желал по возможности удостовериться в том, не употреблялся ли он для каких нибудь целей в древние времена, что казалось довольно вероятным. Впрочем, мы утешали себя мыслью, что хорошенько его осмотрим на возвратном пути, и пошли дальше вслед за нашею путеводительницей.

Она вела нас все дальше и дальше, на тот конец обширного и безмолвного грота, где оказался новый вход, уже не с аркой, как был первый, а совершенно прямой, четырёхугольной формы, напоминающей портики египетских храмов.

- Готовы ли вы вступить в "Обитель смерти"? спросила Гагула, с очевидным намерением произвести на нас неприятное впечатление.

- Веди вперед, Макдуфф! продекламировал Гуд, стараясь казаться совершенно спокойным, как старались мы все, кроме Фулаты, которая без церемонии держалась за Гуда, не скрывая своего страха.

- Ужасно здесь мрачно и темно, сказал сэр Генри, заглянув в это зияющее отверстие. Идите вперед, Кватермейн, - старшим всегда следует уступать дорогу! Не заставляйте старуху ждать!

И он вежливо посторонился, пропуская меня вперед, за что я в душе вовсе не был ему благодарен. Старуха проворно заковыляла дальше, стуча своей клюкой и отвратительно посмеиваясь себе под нос, а я все еще не двигался, обуреваемый каким-то неизъяснимым предчувствием.

- Идите же, старина, сказал Гуд. - А не то мы отстанем от нашей прекрасной путеводительницы.

После такого поощрения я зашагал вперед и вскоре очутился в мрачной пещере сорока футов длиною, тридцати шириною, и столько же вышиною, высеченной в горе человеческими руками в давно прошедшие времена. Эта комната, или пещера была далеко не так хорошо освещена, как сталактитовый грот, и с первого взгляда я только и мог рассмотреть массивный каменный стол, занимавший ее во всю длину, колоссальную белую фигуру, сидевшую на противоположном конце, да еще другие, тоже белые, фигуры в натуральную величину, сидящие кругом. Затем я разглядел какой-то темный предмет посреди стола. Через минуту мои глаза свыклись с окружающим полумраком, я рассмотрел, что это все значило, и бросился назад со всех ног. Вообще говоря, я человек совсем не нервный и мало подвержен суевериям, ибо так долго жил на свете, что успел убедиться в их бесполезности; но должен признаться, что-то, что я тут увидел, перевернуло меня совсем. Если бы не сэр Генри, поймавший меня за шиворот и помешавший мне убежать, через пять минут меня бы уж не было в сталактитовом гроте, и я бы не согласился туда вернуться ни за все кимберлейские алмазы. Но он держал меня так крепко, что я не мог вырваться, и потому остался. Однако, когда его собственные глаза привыкли к темноте, то и он отер со лба холодный пот и выпустил меня сразу. Что до Гуда, тот только тихонько выругался, а Фулата обвила его шею руками и громко вскрикнула.

Только Гагула заливалась громким, отвратительным хохотом.

То был поистине ужасный вид. На самом конце, во главе длинного каменного стола, сидела сама Смерть, в виде колоссального человеческого скелета, футов около пятнадцати вышиной, и держала огромное белое копье в своей костлявой руке, высоко поднимая его над головою, точно собираясь кого нибудь поразить. Другой рукой она опиралась на стол, в положении человека, который вот-вот сейчас встанет с места, причем вся её фигура и оскаленный страшный череп были наклонены вперед в нашу сторону. Казалось, что её зияющие глазные впадины смотрят прямо на нас, а челюсти слегка раскрыты,-точно она собирается заговорить.

- Боже великий! прошептал я чуть слышно - Что это такое?

- А... там? спросил Гуд, указывая на другие белые фигуры у стола.

- А это? прибавил сэр Генри, про темный предмет на столе.

- Хи, хи, хи! визжала Гагула. - Горе тому, кто вступает в Обитель смерти! Горе, горе! Ха, ха, ха!.. Подойди, о Инкобо, отважный в битве, подойди, взгляни на того, кто убит тобою!

С этими словами старая ведьма, уцепилась за его пальто своими костлявыми руками и потащила его к столу. Здесь она остановилась и указала на темный предмет посредине. Сэр Генри взглянул на него, невольно ахнул и отпрянул назад. Да и не удивительно: на столе сидел совершенно обнаженный, иссохший труп Твалы, бывшего короля кукуанского.

Он сидел здесь во всем своем ужасающем безобразии, держа на коленях свою голову; шейные позвонки торчали на целый вершок из тела.

Весь труп был покрыт какою-то тонкой, стеклянистой пленкой, от которой он казался еще отвратительнее. Сначала мы никак не могли понять, откуда она взялась, пока не заметили, что вода все время капает со свода прямо на шею трупа, откуда распространяется по всей его поверхности, и наконец стекает в маленькое отверстие, просверленное в столе. Тогда я понял, в чём дело: тело Твалы превращалось в сталактит. Это предположение вполне подтверждалось присутствием белых фигур, сидевших на каменной скамье вокруг этого ужасного стола. То были настоящие человеческие фигуры, т. е. они когда-то были людьми, а теперь стали сталактитами. Этим способом кукуанцы предохраняли от разложения трупы своих королей: они превращали их в камень и делали это с незапамятных времен. В чём именно состояла эта операция, и что для этого делалось - если что-нибудь делалось кроме того, что труп подвергали на долгое время действию падающих капель - этого я никак не мог узнать. Как бы то ни было, они тут сидели, совершенно замороженные и навеки предохраненные от разложения посредством кремнистой жидкости.

Трудно было представить себе что-нибудь ужаснее этого сборища царственных мертвецов, одетых в прозрачные каменные саваны (сквозь которые еще можно было до некоторой степени различить их черты), восседающих вкруг негостеприимного стола, где хозяйкою была сама Смерть.

Всех их было двадцать семь, и последним был отец Игноси. Самое их число доказывало, что обычай сохранять таким образом королевские трупы был очень древний. Если предположить, что каждый из них царствовал средним числом 15 лет, и что все короли, когда либо царствовавшие в стране, находятся здесь (что совершено невероятно, так как некоторые из них наверное погибали на войне далеко от своей родины), и то уж выходит, что этот обычай утвердился четыре с половиною столетия тому назад.

Но изображение Смерти должно быть гораздо древнее, и по всей вероятности обязано своим происхождением тому самому художнику, который изваял и трех колоссов. Оно было высечено из цельного сталактита, и представляло настоящее чудо искусства как по замыслу, так и по выполнению. Гуд, который кое-что смыслил в анатомии, объявил нам, что насколько он может судить, скелет был воспроизведен с величайшей точностью весь, как есть, до малейшей косточки.

Я думаю, что это ужасное изображение было плодом дикой фантазии какого-нибудь древнего скульптора, и что кукуанцам уже впоследствии пришла мысль помещать своих царственных мертвецов за тем страшным столом, где оно восседало. А может быть его поставили тут нарочно, чтобы пугать воров, могущих иметь какие либо виды на сокровищницу. Решать это очень трудно. Мне остается только описать все, как было, и предоставить читателю выводить заключения.

Как бы то ни была, вот какова была эта самая Белая Смерть, и вот каковы её гости, Белые Мертвецы!